Никто не спорил. Уже хорошо.

Пока люди возились, я перебрал то, что мы вынесли из города. Патронов было навалом – вещмешки плечи резали. Богачи, мать вашу. Только вот все они немецкие: винтовочные семь девяносто два и девятимиллиметровые к МП‑40. К нашим карабинам – что в подсумках осталось, то и есть. К моему трофейному маузеру – две обоймы в кармане. Сам маузер я снял с убитого у риги.

Ещё бинокль. Немецкий, поцарапанный, с треснувшим правым окуляром – подобрал там же, у крайних кустов, где Архип снял того, с фонарём. Штука бесполезная в темноте и золотая днём.

– Всего девятнадцать, – доложил Зыков, присев рядом. – Пятеро не ходячих. Носилки одни. Вторые так и не сделали – не из чего было. Того, что зацепило в ногу, ведут двое.

– Значит, одного понесём на покрывале. Как в городе. Рыжий покажет как.

– Покажу, – отозвался одноглазый, не открывая единственного глаза.

– Костя, лекарства.

Санитар подошёл, сел на пятки, полез в сумку. Достал, посчитал, помолчал.

– Полтора пакета порошка. Йод. Бинтов на одну перевязку, если по‑честному. Морфий – две ампулы.

– Понял. Не трогай пока ничего.

– Стас…

– Я сказал – пока. Работай.

Он ушёл. А я остался думать. И думать было о чём.

По уму сейчас полагалось встать и уйти в лес. Днём – днёвка, ночью – движение, вода, следы, всё как учили. Правильно. Красиво. Только вот у меня на руках был Воронов с гангреной и Гаврилов с дыркой в груди, и у обоих счёт шёл уже не на сутки, а на часы. По бездорожью, с носилками, через кустарник и мочажины мы будем ползти до вечера и притащим в лес два трупа.

А по просёлку до заболоченной низины – половина дня.

«Ну и что ты выберешь, командир? – спросил я сам себя. – Тихо и мёртвых или быстро и, может, живых?»

Я подозвал Зыкова и Тарасова.

– Идём просёлком. До полудня.

Зыков дёрнул щекой.

– Днём. По открытому. С воздуха нас там возьмут за милую душу.

– Возьмут, – согласился я. – Если проспим. Поэтому: между парами шагов пятнадцать, не толпиться. Головной – ты, метрах в тридцати впереди. Услышал мотор – не ждёшь команды, все валятся в канаву. Сами. Без крика.

– А если не мотор, а патруль?

– Тогда мы его увидим раньше, чем он нас. Ты для этого впереди и пойдёшь.

Тарасов потёр щетину. Он всё понял быстрее – он своих двоих слушал всю ночь.

– Мои до вечера бездорожьем не дотянут, – сказал он глухо. – Ни один.

– Вот и я о том. К полудню сходим с дороги и дальше кромкой, как бы ни вышло. Это не «если получится», это уже решено. Просто до полудня мы рискуем, а после – нет.

Зыков помолчал, потом кивнул. Не согласился – принял. Разница есть, но сейчас мне хватало и этого.

Дорога, если этот просёлок можно было назвать дорогой, петляла между полями.

Слева тянулась чёрная полоса. Рожь. Выгорела после налёта дочерна, торчали одни стебли – как щетина на небритой щеке. Дед бы сказал: хлеба не будет. А сейчас и не надо хлеба. Надо, чтобы ноги несли.

Справа поле было ещё живое, зелёное понизу. От такого соседства делалось совсем нехорошо.

А пыль была от колеи. Мелкая, серая, с гарью пополам. Она оседала на одежде, на лице, и, сволочь, забивалась в рот и нос. Как будто мало мне было моего «родного» кашля. Так теперь ещё и это…

Я шёл в центре колонны. Не потому, что там безопаснее, а потому, что оттуда меня хуже видно. В боку ломило так, что хотелось лечь прямо в придорожную пыль и полежать минуты три. Глотка пересохла, глотать было больно, будто внутри всё ободрали наждачкой.

Носильщиков я менял часто. Не по доброте. По расчёту: выдохшийся человек роняет носилки, а упавшие носилки – это ещё один труп. Простая арифметика. Я в ней последнее время поднаторел.

Костя, тащивший передние ручки, начал спотыкаться о собственные ноги.

– Зыков, меняй его с Прохором, – скомандовал я. – Санитар, иди назад, помоги Рыжему с покрывалом.

Молодой попытался возразить, мол, ещё выдержит.

– Выдохнешься – уроните человека. Меняемся. Это приказ, а не просьба.

Он посопел и пошёл меняться. И правильно. Не потому, что я страшный, а потому, что он и сам знал: я прав. Это, кстати, работает лучше страха.

Зыков шёл впереди, метрах в тридцати, вёл разведку. Иногда останавливался, присаживался на корточки, разглядывал землю. Один раз поднял руку, остановив колонну, и указал на след у обочины.

– Тут проехали. Часа три назад.

– Грузовик?

– Мотоцикл с коляской, – поправил сам себя старшина. – Шли быстро. Не останавливались, не разворачивались.

Значит, не поиск. Связной или курьер. Дорогу пока не перекрывают – но ездят по ней исправно. Ещё один довод сойти с неё вовремя.

Люди работали. Каждый – своё, без напоминаний, и это было единственное, что меня грело.

Гена шёл в хвосте и путал за нами след: присыпал отпечатки, заламывал ветки в стороны от нашего направления, уводил ложные следы на боковые тропы. Архип шёл справа, по краю поля, и время от времени исчезал совсем, а потом появлялся с другой стороны, будто и не уходил. Тарасов держался у носилок, подменял, поправлял сползшие бинты на ходу.

– Терпите, братцы, – бормотал он, перетягивая повязку на ноге Воронова. – Дойдём до своих, там вас в госпиталь определим… выкарабкаемся.

Только Воронов не слышал. Он бредил, звал жену, ругался на какое‑то окружение, которое видел явно не здесь.

Гаврилов, наоборот, молчал. Дышал редко, с бульканьем, губы синие. На каждой остановке молодой санитар тряс его за плечо, что‑то говорил ему в ухо, и тот открывал глаза – секунд на пять.

Я смотрел на него и понимал, что смотрю в зеркало. Паршивое такое зеркало: показывает не сегодня, а неделю вперёд.

«Не сейчас, – оборвал я себя. – Сейчас – ноги. Ноги переставляй».

На одной из остановок Костя подошёл ко мне сам. Сел рядом на корточки и раскрыл сумку так, чтобы я видел.

– Полтора пакета. Кому?

Вот оно. Пришло.

Я посмотрел на Воронова. Потом на Гаврилова. Потом на сумку. И посчитал.

Вот же дрянь.

– Весь порошок – Воронову.

Костя моргнул.

– А Гаврилову?

– Гаврилову порошок не поможет. У него не заражение, у него лёгкое. Ему хирург нужен и стол, а не сульфаниламид. Мы ему этим пакетом только смерть подсластим, и всё.

– А тебе? – спросил он тише.

– А мне пока не помрёт.

– Стас, у тебя жар. Я слышу, как ты дышишь.

– Слышишь – молчи. Я тебе не пациент, я тебе командир. Работай.

Он молча высыпал порошок. А я сидел и слушал себя, и внутри было пусто и мерзко.

Потому что я только что вслух посчитал человека мёртвым. При нём. Он, может, и не слышал. А может, и слышал. Не спросишь ведь.

Такая арифметика. Другой у меня всё равно не было.

К полудню мы вышли к заболоченной низине. За ней начинался переход к лесному массиву, через который мы и планировали выбираться к Новикам.

И тут сзади, со стороны города, донёсся звук.

Сначала – будто шмель где‑то. Далеко, едва слышно. Я даже успел подумать про шмеля, дурак. А потом звук вырос, залил собой всё поле, и стало ясно: мотор. Авиационный. Мерный, тяжёлый.

– Воздух! – заорал я. – С дороги! В канаву!

Люди посыпались в придорожную канаву, скатываясь по склону к воде.

– Носилки! Не бросать на виду – в осоку, перевернуть, забросать!

Рыжий среагировал первым. Рванул жерди на себя, опрокинул в траву, в два движения накидал сверху рогоза. Молодой санитар – то же самое с покрывалом. Молодцы. Учатся.

Я обернулся. Из‑за кромки леса, там, где ещё висел дым над городом, вынырнула тень. Двухбалочная, с широкой прозрачной мордой.

«Рама», – сказал я себе, и внутри что‑то ёкнуло.

Слова этого здесь пока никто не говорил. Оно придёт позже, вместе с траншеями, похоронками и привычкой. А пока для всех это просто немецкий разведчик, и слава богу.