Тарасов остановился. Я видел в бинокль, как он опускает пистолет – медленно, но из руки не выпускает.

– Зубов? – переспросил он. – Зубов погиб в первые дни. Я сам видел, как его накрыло миной у переправы.

Человек в ячейке замер.

Секундная пауза. Одна. Ровно столько, сколько нужно, чтобы придумать.

– Ошибаешься, командир. Ранен был, в госпитале лежал. Вчера только догнал.

Ага. Вчера. Догнал. Из госпиталя. В мешке, где второй день никто никуда не догоняет, а только теряется.

– А деревня за спиной у нас как называется? – спросил Тарасов.

Пауза стала длиннее.

– Ты, командир, вопросы не задавай. Ты подходи. Подойдёте – там и проверим. Оружие предъявите.

– Не пойдём, – отрезал Тарасов. – Если свои – выйдите к нам. На открытое место.

– Не усложняй. У нас приказ всех проверять. Мало ли кто бродит.

– Я сказал – выйдите.

В ячейке шевельнулись. И я увидел то, чего боялся.

Из‑за бруствера подался ствол. В темноте ячейки тускло обозначился круг диска ДП.

Свой не выставляет пулемёт на подходящих своих. Никогда. Он его убирает.

– Наза…

Я не успел.

– Стоять! – рявкнул старший. – Куда собрался?

По‑немецки.

Он сорвался на родном, потому что Прохор вскинул винтовку, а рефлекс всегда быстрее легенды.

«Ё… твою мать».

Я откинул бинокль в мох, под левую руку, и подтянул к себе маузер.

– Немцы! – Тарасов уже разворачивался. – Стас! Засада!

– Назад! – заорал я. – Ложись!

– Schießt! Alles kaputt machen! – заорал человек у бруствера. (Стреляйте! Всех кончайте!)

Прохор среагировал раньше всех. Он немецкого не знал – он просто услышал не тот язык.

– Ложись! – гаркнул он и бросился на Тарасова.

Толкнул его в плечо, сбивая с ног, вбок и вниз, к промоине. И в этот миг ДП застрочил.

Первая очередь ушла верхом, срезая ветки на соснах, – пулемётчик открыл огонь раньше команды, из неудобной ячейки, и собственный бруствер задрал ему ствол. За это ему сразу что‑то заорали.

Но Прохора он всё‑таки достал.

Тот дёрнулся, сделал неловкий шаг, будто оступился. Левая рука повисла вдоль тела, как чужая. На гимнастёрке под ключицей расплывалось тёмное.

Тарасов и двое бойцов скатились в промоину – узкую, в полроста, метрах в сорока от ячеек. Кромка над ними сразу вскипела от пуль.

А Прохор остался наверху.

Я бил редко, прицельно, из‑за корней, с упора – целил в круг диска. Слева ударил МП‑40 Сидорова, справа сухо защёлкал карабин Зыкова.

– Прохор! – Тарасов приподнялся из промоины.

– Не высовывайся! – крикнул я, загоняя последнюю обойму.

Прохор был жив. Он лежал на спине и смотрел в небо, и грудь его тяжело ходила. Потом он перевернулся, упёрся здоровой рукой и пополз.

Не к лесу – к промоине. Правильно пополз, к своим.

Ему оставалось метров пятнадцать.

– Ползи, друг! – заорал Тарасов. – Ползи!

Лучше бы он молчал.

Пулемётчик его услышал и наконец нашёл. Первая очередь легла в стороне. Вторая – на метр ближе, взбив землю прямо перед лицом ползущего.

Пристреливался.

– Лежи! – матерился Зыков, работая из‑за дерева. – Лежи, дурак!

Прохор замер.

Потом медленно поднял голову и повернул её к лесу. Держал так – секунду, другую. Лица я не видел, да и не надо было.

Потом опустил её на руку и больше не двигался.

Третья очередь прошла по нему.

– Отсечь от леса! – крикнул старший из ячейки. – Flanke rechts! (Фланг справа!)

Архип выстрелил. Немец, пошедший в обход справа, споткнулся и упал, выронив винтовку. Второй отпрянул за бруствер.

– Отходим! – скомандовал я. – К лесу! Гена, прикрой!

Сидоров пополз вперёд, к валежнику – сократил, сколько смог, – приподнялся на колено и метнул гранату. Она рванула на скате, не долетев до бруствера, но подняла столб земли и пыли прямо перед ячейкой. Пулемёт захлебнулся на секунду.

Этой секунды хватило.

Тарасов рванул из промоины, волоча за собой одного из ходячих. Второй выбрался сам. Я сгрёб бинокль в карман, вылез из‑за корней, пригнувшись, и пошёл им навстречу, стреляя в сторону ячеек – не целясь уже, а просто чтобы там пригнулись.

– Давай, давай, давай! – хрипел Зыков.

Тарасов добежал до первых деревьев, свалил бойца в мох, обернулся – и дёрнулся назад, туда, где на скате лежал Прохор.

Зыков навалился на него сзади и вдавил в землю.

– Нет! Поздно!

Я упал рядом.

– Отходим, – прохрипел я. – Вглубь.

Мы отступали перебежками. Жерди с носилками бросили в подлеске – с ними по чаще было не пройти, они цеплялись за всё подряд. Тяжёлых понесли на руках и на покрывале. Костя и молодой санитар оттащили обоих ещё в самом начале, без команды, как я и приказал.

Немцы в лес не пошли. Стреляли ещё какое‑то время, беспорядочно, наугад. Значит, зацепили – Архип одного свалил наверняка, да и Зыков стрелял не в белый свет.

Мы углубились метров на триста и рухнули под развесистыми елями. Дальше десяти шагов уже ничего не было видно.

Тарасов сидел, привалившись к стволу, и смотрел назад. Лицо у него было мокрое от грязи и не только от грязи. Он молчал.

Зыков перезаряжал карабин. Руки у старшины подрагивали, а пальцы всё делали сами: оттянул затвор, вложил обойму, дослал патрон. Тело помнит, когда голова уже не хочет.

– Засада, – процедил он, не поднимая глаз. – Переодетые. Сволочи.

– Не только переодетые, – сказал я.

Он поднял глаза.

– Он назвал полк. Номер. Фамилию командира роты – сам, без подсказки. По бумажке такое за ночь не выучишь, Зыков. Это знать надо.

Старшина понял сразу. Он вообще соображал быстро – когда речь шла о плохом.

– Значит, с ними наш.

– Значит, с ними наш, – повторил я. – Пленный, которого раскололи. Или местный, который сам пошёл. Про деревню он, кстати, не ответил.

Сказал я это ровно. А внутри сделалось холодно и погано.

Потому что если такой сидит здесь, у брошенных окопов, – что мешает ему сидеть и там, куда мы идём? И знать. Про болота. Про гати, про хутора.

Про Новики.

Шрайбер ведь говорил про второго проводника. А я тогда решил – потом. Успеется.

Вот и успелось.

– Слушайте все, – я сказал это громко, чтобы дошло до каждого, и голос сорвался на середине. Ничего. Дошло. – С этой минуты и до конца. Никаких «своих» на веру. Встретили кого угодно, хоть маршала: стоим за сто шагов, вперёд идут двое, остальные по сторонам, с оружием. В окопы не спускаемся. В дома не заходим. В машины не садимся. Сигнал – «назад», один раз. Услышали – упали. А кто побежит обниматься с земляками, того я сам застрелю. Чтобы не мучился.

Никто не усмехнулся. Хотя на такое обычно усмехаются.

– Гена. Следы.

– Уже, – Сидоров кивнул. Дышал тяжело, лицо белое. – Минут десять, и уходим. Сунутся в лес – на растяжки нарвутся.

Архип молча сунул мне фляжку. Вода тёплая, затхлая. А всё равно хорошо. Горло драло.

– Прохор, – Тарасов заговорил хрипло, надломленно. – Я его из подвала вытащил. Я ему обещал…

– Вытащил, – сказал я. – И у него были трое суток, которых не было бы вовсе.

– И для чего? Чтобы он тут лёг?

– Чтобы ты сейчас сидел под этой елью, а не лежал на том скате. Он тебя сбил с ног, Тарасов. Он всё сделал правильно и всё видел до конца.

Капитан опустил голову. Вытер лицо рукавом.

– Вставай, – сказал я. – Он тебя туда толкал не для того, чтобы ты тут сидел.

Он поднялся.

– Идём.

Я хотел встать следом и не смог с первого раза. Ухватился за ветку, подтянулся.

Сраные фрицы. Ублюдки. По‑другому и не скажешь.

Внутри свербело вернуться и добить. Их там осталось немного, они с потерями, и Архип бы их выбрал по одному, как на охоте.

Только вот у меня в чаще лежали два тяжёлых, восемнадцать человек, которые сутки не спали и не ели, и по паре обойм к нашим карабинам, если считать честно. Немецких – хоть завались, да только под них у меня Архип с трофейной да Гена с автоматом. Два ствола на всю войну. А эти сейчас снимутся и уйдут – они уже поняли, что фокус не удался.