– Шнура не будет. – Фрол осклабился в темноте, показав дырки в зубах. – И на первом ходе не рванёт. Когда стрелку поведут в тупик, проволока только выберет слабину. Спрячу её вдоль рамы. Состав целиком зайдёт, дежурный станет возвращать стрелку – тяга пойдёт назад и дёрнет взрыватель.

– А если не вернёт? – спросил я.

– Тогда не рванёт.

– Оба раза возвращал, когда последний вагон уже сходил с перевода, – сказал Гена. – Не раньше.

Фрол кивнул.

– Заряд возьмёт не одну тягу. Положу так, чтобы погнуло остряк, рамный рельс и две шпалы. Одну тягу они за час сменят. Тут придётся кусок вырезать.

Вот это была хорошая новость.

И сразу за ней – плохая.

– Значит, класть надо заранее, – сказал я.

– Ночью, до срока, – кивнул Фрол. – И лежать он там будет, ждать. Час, два, сколько понадобится. А по путям обходчики ходят с фонарями и смотрят как раз под тягу. И вот ещё что, командир. – Он посмотрел исподлобья. – Второго взрывателя нет. И второго капсюля тоже. Второго раза не будет.

– Значит, первого нам хватит, – сказал я.

Потом дал свой доклад – короткий, потому что докладывать было особенно нечего, и всё же он был главным.

– Отход. Вдоль линии не уходим ни при каких раскладах: там пойдёт моторная дрезина с бронещитами и пулемётом, и по прямой она нас догонит и разложит. Уходим поперёк: труба, канава, отвал, потом четыреста шагов открытого и – в воду. Эти четыреста шагов и есть вся наша операция. Всё остальное – детали.

Гена тихо присвистнул.

– Четыреста шагов с фонарями за спиной.

– С фонарями за спиной их будет вдвое больше, – сказал я. – Поэтому уходить надо до того, как рванёт.

Богатырёв пришёл в сарай перед рассветом, прямо со смены. От него несло мазутом, углём и той особой станционной сыростью, которая въедается в ватник намертво.

Камешки и щепки так и лежали на земляном полу с прошлого раза. Никто их не тронул.

Старик присел на корточки, посмотрел на них и начал.

– Значит, так. Первое, что можно сделать: перерезать связь и покорёжить рельс.

– Дальше, – сказал я.

Он поднял бровь.

– Не хочешь даже послушать?

– Связь они восстановят за пару часов, обрыв найдут по проводу, как по нитке. Рельс заменят за ночь, у них плети на станции лежат. – Я мотнул головой. – Это не операция, это хулиганство. За хулиганство они возьмут заложников в депо и повесят их у водокачки, а движение не встанет ни на час. Дальше.

Богатырёв помолчал и сдвинул камешки.

– Тогда второе. Мы даём ложное разрешение от имени диспетчера. По телефону. Ставим конкретный военный эшелон в тупик.

– Он целиком туда войдёт? – спросил я. – Если хвост останется на переводе, это не план. Это общая могила на рельсах.

– Тупик берёт восемнадцать обычных вагонов, – ответил Богатырёв. – Состав выберу не длиннее пятнадцати. Длину дам заранее, по ведомости, и сам пересчитаю на подходе.

– Дежурный пропускает хвост и возвращает стрелку, – продолжил я. – На обратном ходе выбирается проволока.

– Взрыватель срабатывает, – вставил Фрол. – Раму ведёт, остряк гнёт, шпалы рвёт. Тут молотком не выправишь, тут кусок перевода менять.

– Рампа сколько вагонов берёт сразу? – спросил я.

– Четыре. Пятый уже наполовину мимо. Обычно состав протягивают по тупику частями: четыре разгрузили, подтянули следующие.

– И что мы имеем? – я смотрел на камешки. – Четыре вагона у рампы они ещё разгрузят. Остальные останутся за ней, а протянуть состав нельзя: стрелка мёртвая. С земли будут снимать, на руках. И следующий эшелон к рампе уже не подашь.

– Именно так, – кивнул Богатырёв.

– Сколько они будут менять перевод?

Старик ответил не сразу. И этим он мне нравился всё больше: врать про сроки на железной дороге – самое лёгкое дело на свете, и самое дорогое.

– Если возьмёт только тягу – починят за несколько часов. Если Фрол положит так, как сказал, и подход будет свободен, – за сутки управятся. Запасной перевод у них в депо есть. А если в тупике встанет эшелон, закроет рампу и не даст подвести кран – двое. Может, трое. Точнее скажу – совру.

Сутки, если подойти свободно. Двое, может, трое, если само железо закроет им дорогу к ремонту.

Я сидел и считал, и считалось плохо.

Даже трое суток – это не деньги. Это три ночи работы на базе. Мне нужно было пять. Мне нужны были жилые ямы в два наката, вывезенный лазарет, топлёная печь для Рыжего и хотя бы двое суток на то, чтобы половина моих людей перестала держать винтовку как лопату.

– Мало, – сказал я вслух.

Все замолчали.

– Мало, – повторил я. – И раз этого мало, значит, я неправильно выбрал цель. Мы бьём по стрелке, а надо бить по рампе.

– Так это одно и то же, – не понял Фрол.

– Нет. – Я взял с пола камешек с рампой и подвинул его на середину. – Стрелка – это железка, её меняют. А рампа – это место, где немец сгружает своё болотное хозяйство. Другого места нет: дальше колея не перешита, всё, что он тянет на восток, упирается сюда. Пока в тупике стоит эшелон, который нельзя протянуть вдоль рампы или вытащить обратно, нормальной разгрузки у них нет вообще.

Богатырёв смотрел на меня и медленно кивал.

– И потому мне нужен не любой эшелон, – сказал я ему в лицо. – Мне нужен тот, где жерди, лодки, верёвки, собаки и патроны для тех, кто пойдёт в болото. Пусть их прочёс постоит в тупике вместе со своим составом. Пусть выгружают его с земли, на руках, и тащат на машинах по нашим просёлкам после дождей.

Старик усмехнулся одним углом рта.

– Такой скажу. У меня на это глаза есть, для того и сижу.

Я посчитал ещё раз, уже с рампой.

Пяти суток всё равно не выходило. Выходило трое.

Трое – это землянки в накат, это вывезенный лазарет, это резервная нитка, пройденная не в темноте и не под собаками. Трое суток – это те, кто останется жив, когда батальон полезет в болото.

Я взял трое.

– Второй вариант, – сказал я. – Работаем по нему. Но только в наше окно. Если нужный эшелон не приходит до конца третьих суток – мы уходим. На четвёртые не остаёмся. Ни ради лодок, ни ради батальона, ни ради красивого взрыва.

Богатырёв хотел что‑то сказать, но я поднял руку.

– Ты даёшь то, что есть. Не подгоняешь ведомость под наш срок и не суёшь первый попавшийся состав, лишь бы мы не ушли.

– Понял, – сказал он.

– Есть третий, – тихо сказал Богатырёв. Он смотрел на свои камешки и не решался, я это видел. – Крайний. Мы даём двум встречным составам разрешение на один путь. Лобовое. Путь заперт не на сутки – на неделю, пока растащат.

И оно встало у меня перед глазами. Само, без спроса. Два паровоза в темноте, свет на свет. Пар, огонь и крик, который не кончается, потому что кричат не все сразу, а по очереди, из‑под железа.

Меня замутило. По‑настоящему, до слюны во рту.

– Нет.

– Они везут войска, – попробовал старик. – Технику везут.

– А если пленных? Или раненых? Или наших баб на работы? – Я посмотрел ему в глаза. – Ты готов на это подписаться своей рукой? И это ещё не всё. Крушение растащат кранами за двое суток, а разбираться будут всерьёз. И первыми возьмут не меня. Первыми возьмут тех, кто в ту ночь был на смене. Всех. И семьи.

Богатырёв молчал.

– Я и не хотел говорить, – сказал он наконец.

– А сказал. И правильно сделал. Теперь мы оба знаем, чего не будем делать.

– Тогда самое неприятное, – сказал Гена. – Кто даёт приказ по телефону?

– Я, – сказал я.

– По‑немецки у нас один ты. – Он смотрел в пол. – Гринь команды понимает, а сказать двух слов не свяжет, и тот на базе. Больше никого. Только дежурный своего диспетчера слышит каждую смену. Он его по голосу узнаёт, как ты меня по кашлю.

Вот это был правильный вопрос. И я был рад, что задал его не я себе, а он мне вслух, при всех.