Дальше пошло быстрее, чем я успевал думать.

У рампы кто‑то свистел. Немцы бежали к переводу, и по путям заметались фонари. Один солдат, потеряв в темноте направление, побежал прямо на наш бугор, споткнулся о шпальный обрубок, выругался и повернул обратно.

«Уходим. Сейчас».

И в эту секунду наверху, на площадке водокачки, вспыхнул прожектор.

Те двое, что днём затащили туда узел и фонарь, дождались своего часа. Луч упал на насыпь и пошёл по щебню, по путям, по бурьяну – медленно, вдумчиво, останавливаясь на каждой кочке.

Потом началась стрельба.

Немцы били вслепую, в темноту, туда, где им мерещилось. Винтовочные хлопки мешались с трескотнёй пистолетов‑пулемётов, пули шли в металл и рикошетили от рельсов с тем поганым визгом, от которого хочется врасти в землю по самые уши. Кто‑то – по голосу офицер – орал, чтобы прекратили и слушали.

Его никто не слушал.

Одна пуля вошла в бурьян в полуметре от моей головы, и я услышал, как срезало стебель.

Архип рядом шевельнулся.

Я повернул голову и проследил за его взглядом.

Луч уходил вдоль насыпи к зольному отвалу.

А Фрол был ещё там. Я поймал его в бинокль: он шёл по канаве низом, на четвереньках, и шёл медленно, тяжело, переставляя руку за рукой, как переставляет человек, у которого кончилось всё, кроме упрямства. До отвала ему оставалось шагов двадцать. Луч дошёл бы туда раньше.

Архип не колебался ни доли секунды.

Он поднял винтовку, лёг щекой на приклад и выстрелил дважды.

Наверху закричали. Луч мотнуло вбок, он погас, и больше его не зажигали. На площадке началась беготня, что‑то тяжёлое покатилось по железу.

Я лежал и понимал, во что нам это встало.

«Вдоль линии никто и никогда» – это я придумал. «Не стрелять, пока не отойдём» – тоже я, и говорил это в яме, при них обоих. Архип нарушил приказ молча, в ту секунду, когда луч уже шёл к Фролу и выбирать было поздно.

Он купил Фролу двадцать шагов и заплатил за них тем, что немцы теперь знали направление.

Внимание переключилось мгновенно. Стрельба по путям стихла, стволы развернулись к водокачке. С бронедрезины, стоявшей на соседнем пути, ударил пулемёт: пули пошли по перилам площадки, высекая искры.

Архип лежал не шевелясь, вжавшись в землю, и ждал, пока огонь встанет намертво в той стороне.

Только пулемётчик на дрезине оказался башковитым.

Я слышал, как ему кричали с путей – про башню, про верх, про то, что бьют сверху. А он огрызнулся коротко, одним словом, и повёл ствол ниже и правее. По кустам. По бурьяну. По бугру.

Так, навскидку. Проверить.

И попал.

Архип дёрнулся всем телом. Очередь прошла по склону, взрывая глину, и одна пуля нашла его – вспорола левое плечо, вскрыв мясо до кости.

– Архип!

Я пополз к нему, но он уже поднимался.

Лицо у него было белое, как мел, и он не издал ни звука. Левая рука повисла плетью, из‑под лохмотьев телогрейки пошло тёмное. Он перехватил винтовку правой, подтянул её к боку и пошёл вниз, к канаве.

Фрола он нашёл там, где я его потерял из виду. Старик замер, услышав выстрелы, и лежал, вжавшись между кочек, потому что так и было условлено: шумит и решает кто‑то другой.

Архип забросил винтовку за спину, здоровой рукой взял его за воротник мокрой телогрейки и потащил.

Я шёл за ними низом, вдоль насыпи, и видел, как Архипа ведёт в сторону. На ровном месте он дважды цеплял носком землю, каждый раз рывком ставил себя обратно и тащил дальше. Левая рука болталась, кровь стекала с пальцев и оставляла на глине тёмные капли.

К трубе сходились две канавы. Наша тянулась вдоль насыпи, вторая шла от дежурки, огибала угольную кучу и вливалась в первую под острым углом.

На этом стыке кочегара я и нашёл ногами.

Я споткнулся о что‑то мягкое на дне канавы и едва не полетел через голову. Успел упереться ладонями в глину.

Внизу, в вонючей луже, лежал человек и хватал ртом воздух.

Я узнал его раньше, чем разглядел: обритая голова, тёмные пятна мазута в порах на руках, которые уже ничем не отмоешь.

Он выбрался, как мы и разбирали на земляном полу в сарае. Наверху, шагах в тридцати, я разглядел проём в стене дежурки – низкий, у самой земли, в оконном заколоте. Нижняя доска. Та самая, рассохшаяся, с одним расшатанным гвоздём и вторым, снятым перед сменой. За ней была угольная куча, а за кучей – этот откос.

Он скатился по нему до самого дна и лежал теперь, набирая воздух и глядя вверх пустыми глазами.

– Вставай, – прохрипел я, взяв его за шиворот. – Вставай.

Он поднялся и качнулся так, что я едва удержал его от нового падения. По лицу было видно: человек ещё в комнате, а не здесь.

Я развернул его за плечи в сторону трубы.

– К трубе. Бегом. Не оборачиваться.

Он побежал – неловко, путая ноги, как бегает человек, который всю жизнь стоял у топки и ни разу не бегал от пуль.

У водопропускной трубы собрались все.

Гена был уже там – пришёл раньше нас, по канаве, как и договорено. Первое, что я увидел: моток провода у него за пазухой, топорщащийся под телогрейкой.

– Снял? – спросил я.

– Обе клипсы. И смотал. – Он говорил быстро, глотая концы слов. – Провод при мне. Подписи не оставил.

Архип стоял у входа в трубу с винтовкой в правой руке и смотрел назад, на насыпь. Гена уже перетянул ему плечо поверх телогрейки собственным ремнём. Кровь всё равно шла, пропитывая ткань чёрным, и старик на это внимания не обращал.

Фрол сидел на корточках, привалившись спиной к бетону, и дышал так, что слышно было за три шага. Мешок висел у него на груди, пустой и плоский.

– Уходим, – сказал я.

Четыреста шагов. Я мерил их сам, две ночи назад, лёжа на бугре, и запоминал, где на этих четырёхстах человека видно, а где нет.

Теперь их надо было пройти под фонарями.

Мы побежали.

Земля под ногами шла мягкая, раскисшая; сапоги проваливались, скользили на мокрой траве, и каждый шаг забирал вдвое больше, чем должен. За спиной свистели, орали, где‑то заходились собаки.

Потом сзади ударил мотор.

Дрезина пошла по линии, забирая вправо, и с неё снова заработал пулемёт. Очереди ложились по низине веером, вслепую, наугад: земля вставала фонтанами, комья и щебёнка били по спинам и по ногам.

Мне было плохо.

Лёгкие горели. Кашель поднялся от самого низа и пошёл наружу, и я его выпустил на выдохе, коротко, в рукав, потому что задавить его сейчас означало встать. Я загнал за щёку остаток коры и жевал на бегу; горький сок обжигал глотку и держал меня в сознании лучше всякой воды.

Воздуха не хватало. Я хватал его ртом порциями, и он не шёл в грудь – упирался где‑то на середине и возвращался обратно. Перед глазами поплыли тёмные круги, и я бежал уже почти вслепую, держась за спину Гены впереди.

Считал шаги. Сто. Двести.

На двухстах пятидесяти упал Фрол.

Он рухнул в кочки лицом вниз и прижался к земле, будто хотел в неё войти.

– Стас… – прохрипел он, когда я упал рядом. – Я не…

Дальше он не сказал.

Договаривать было незачем. Я взял его за рукав, Гена подхватил с другого бока, и мы поволокли старика по земле – нести на руках сил уже не было ни у кого. Он бормотал что‑то бессвязное, короткое, злое, и мешок бился у него под грудью.

Архип шёл сзади, оборачивался и что‑то кричал нам в спину – я слышал голос, но слов не разбирал.

Пули шли слева и сзади, и каждая из них была на всех.

Небо у горизонта посерело.

Я поймал это краем глаза на бегу и понял то, что и так знал: подача была в три двадцать, взрыв – около четырёх, а в эту пору светает быстро. Если мы не уйдём под воду до света, нас снимут сверху. «Рама» пройдёт над болотом, и всё, что мы тут сделали, кончится тем, что за нами придут по прямой.