– Вот ещё что, – я помолчал, осматривая каждого. – Если всё пойдёт прахом… если миномёт развернут, кто‑то из нас промажет, если нас начнут давить… каждый уходит сам. В болото, в лес, куда угодно. Геройствовать не надо. Живой, сами понимаете, ценнее мёртвого. Встречаемся, если кто выживет, на хуторе Архипа, через сутки.

Митяй посмотрел на меня, и я увидел в его глазах что‑то новое. Может, понимание. Может, удивление, что я говорю такие вещи. Может расчёт, что если всё пойдёт плохо, то нужно знать, куда бежать. Архип к этому времени как раз дохромал до своей лёжки и его уже не было видно, только ствол ольхи качнулся, когда тот улёгся.

– Расходимся, – скомандовал я. – Полчаса на подготовку. Ген, поставь «Опель» у дальнего съезда с моста. Поперёк. Пусть стоит, как приманка. Они въедут на настил, увидят свою машину, остановятся, начнут разбираться. Вот тут мы их и возьмём.

Сидоров завёл «Опель», перегнал его через мост и поставил поперёк у дальнего съезда. Митяй помог Зыкову перетащить пулемёт в мельницу. Стены были бревенчатые, толстые, из старых лиственничных брёвен. Пуля не возьмёт. Развалившаяся крыша давала свет, но и открывала сверху, однако сверху никто стрелять не будет. Зыков установил пулемёт на брёвна, проверил ход затвора. Кивнул. Второй пулемёт – тот, что сняли с мотоциклетной коляски, – мы с Сидоровым перенесли на его позицию и замаскировали в кустах.

Я ещё раз пересчитал ленты к MG. Две. Их хватит на две, может, три минуты боя, если Зыков не будет жадничать. Значит, права на затяжной бой у нас нет. Не уложим их сразу – нас перебью, как только пулемёт замолчит.

Через полчаса всё было готово. Но вот противник пока не появлялся.

Я лежал за поваленным деревом, метрах в тридцати от моста, на склоне. В руках держал бинокль и пялился на дорогу. Рядом со мной лежали маузер и автомат с примкнутым магазином.

Тишина была неправильная. Не мирная, не лесная – такая, в которой слышишь собственную кровь. Где‑то под мостом плеснула вода: Лёва устраивался между сваями. В мельнице коротко звякнул металл – Зыков проверял ленту. Сидоров в кустах справа от моста шевельнул веткой и замер. Архип исчез на склоне так, будто старика там никогда и не было.

Митяя я не видел, но представлял: сидит рядом с Зыковым, злой, как цепной пёс. Главное, что бы он раньше времени не сорвался.

Я прижал кулак ко рту и задавил кашель. В груди что‑то влажно хлюпнуло. Перед глазами на секунду поплыло. Я моргнул, ругнулся про себя и снова поднял бинокль.

Немцев всё не было…

На гати стало тише.

Ганна увела тех, кто ещё мог идти. Несколько женщин, двое стариков, баба с детьми, ещё трое мужиков, которые сами едва держались на ногах, потянулись за ней по обходу через мель. Сначала ругались, оглядывались, требовали ждать, потом просто ушли в туман, один за другим, будто болото их проглотило.

Даша смотрела им вслед и считала, пока могла различать спины.

Потом туман закрыл и их.

Уйти могли двое. Даша видела это сама. Старуха с клюкой, которую звали Нюня, ещё держалась на ногах и жилистый дед Егор, седой, с тяжёлыми, в коросте, руками, хоть и водило его иногда, как пьяного.

Даша кивнула им в сторону тумана, куда ушла Ганна.

– Идите. Догоните. Я тут сама.

Нюня даже головы не повернула. Поджала губы, опустилась на корточки у Вериных ног и пощупала живот цепкими пальцами.

– Куда я пойду, – буркнула она. – Дитё на свет лезет. Я полдеревни приняла. Веру здесь не брошу.

Егор переспросил – недослышал, подставил ухо. Потом понял, мотнул головой.

– Бабы одни не управятся, – сказал он громко. – А я при роженице постою. Не побегу.

Даша хотела возразить. Но не успела.

Остались они двое, бабка с распухшей ногой, Вера‑роженица, да Петя с котелком воды и Мурзиком, да ещё одна женщина, почти без голоса, с разбитой щекой. Женщина сидела на бревне и смотрела в одну точку.

Вера дышала мелко, часто, срываясь на стон. Живот ходил под Дашиными руками тугой волной. Схватки стали чаще, но ребёнок не шёл.

Нюня не стала спрашивать. Сунулась со своего бока, отпихнула Дашину руку и полезла к роженице сама – что‑то зашептала, потянула из‑за пазухи серый узелок с сухой травой, другой рукой уже примеривалась посадить Веру на корточки.

– Так не родит, лёжа‑то. На корки её, на корки. И травы дать пожевать, чтоб шло…

– Стой. – Даша перехватила её запястье. – Руки. В роды грязными – нет.

– Я полста лет так…

– А я знаю как надо. – Голос вышел жёстче, чем она от себя ожидала. – Слушай меня. Сажать не будем, она на гати, её трясёт. Пусть лежит. Траву заварим в кипятке. Хочешь помочь? Грейте воду, рвите чистое тряпьё. Поняла?

Нюня поджала губы. Зыркнула зло, по‑стариковски. Но руки Даши не вырвала – почувствовала, видно, что девчонка держит крепко.

– Больно грамотная, – проворчала она. И полезла за тряпьём.

Даша выдохнула. Внутри у неё всё ещё дрожало, но она справилась.

– Воды, – сказала она.

Петя тут же подал котелок. Сам был белый, губы искусаны, на вороте шевелился рыжий комок – Мурзик высунул нос и тут же спрятался обратно от сырости.

– Я остаюсь, – сказал Петя, будто Даша снова собиралась его прогнать.

– Я знаю, – ответила она. – Поэтому слушай. Воду бережёшь, котелок не выпускаешь. Тётку с разбитой щекой не теряй из виду. Услышишь что‑то подозрительное, сразу ко мне. Понял?

– Понял.

Он кивнул так серьёзно, что Даше на миг захотелось заплакать. Но плакать было некогда.

– Дед Егор, – позвала она, не оборачиваясь. – Ищи жерди. Две, прямые, в руку толщиной. Будем носилки вязать.

Егор не ответил. Стоял, чуть качнувшись, и смотрел сквозь неё, будто прислушивался к чему‑то в собственной голове.

– Егор! – Она повысила голос.

Старик вздрогнул, подставил ухо.

– Жерди, – повторила Даша медленно и громко. – Две. Носилки.

– Жерди. – Он мотнул головой, словно стряхивал воду. – Это я мигом. Это мы понимаем. – И полез к кустам.

Прошёл час. Может, меньше. Может, больше. Даша потеряла счёт времени. Она заставляла Веру дышать, смочила ей губы, проверяла промежутки между схватками, щупала живот и всё яснее понимала: здесь, на гати, они не выдержат. Холод, сырость, грязь, страх. Если начнутся настоящие потуги, ребёнок примет болото.

Где‑то далеко, за туманом, за болотом, глухо стукнуло. Раз. Другой. Не гром. Моторы? Выстрелы? Даша замерла, держа Верину руку. Это Стас? Или это уже идут сюда, за ними? Она не знала. И от незнания было страшнее, чем от любого ответа.

– Даша! – где‑то совсем рядом раздался голос Чука. – Даша!

Она подняла голову.

Из тумана вынырнул Чук, мокрый по грудь, с лицом серым от усталости. За ним – Янка, высокий, худой, в длинном плаще, с винтовкой за спиной и узлом через плечо.

– Где Ганна? – спросил Чук.

– Ушла, – Даша кивнула в туман. – Повела ходячих.

– Далеко? – быстро спросил Янка.

– Не знаю. Час назад. Может, больше.

Чук выругался сквозь зубы.

– Не догоним, – сказал он. – Она по мели пошла. Там обход длинный, зато суше. Но с носилками не пройти. Там одному местами боком надо.

Янка уже присел возле Веры. Посмотрел, как она дышит, глянул на Дашины руки, на тряпки, на котелок.

– Шейка открыта, но не до конца, – сказала Даша раньше вопроса. – Может, ещё час. Может, два. Может, больше.

Янка покачал головой.

– Здесь нельзя…

– Я знаю, – сказала Даша.

– А немцы? – спросил Петя тихо.

Янка посмотрел на него.

– Немцы – это одно. Гать – другое. Гать роженицу и ребёнка убьёт быстрее. Нужно сухое место.

Чук присел, тронул ладонью настил, прислушался, как под досками тяжело ходит чёрная вода.

– Назад нельзя, – сказал он.

– Значит, вперёд, – Даша подняла голову. – Дальше в топь.

– Дальше по гати недалеко есть, – Чук заговорил быстро, по‑местному глотая слова. – С версту, может, меньше. Там старый клин, гривка сухая, ольха, кочкарник. Не хоромы, но земля сухая, хоть положить будет где.