– Немец ваш, раненый… под утро отошёл, – сказала она тихо. – Тихо. Я и не услышала когда.

Я молча кивнул. Чуда не случилось – а его никто и не обещал. Кипячёные тряпки да травяной отвар вместо медикаментов…

Она хотела добавить что‑то ещё, но из тумана уже шёл Зыков, и Даша, не договорив, вернулась к погребу.

Старшина был мокрый по колено, лицо землистое, напряжённое. Он подошёл ко мне и застыл, рассматривая что‑то в моём лице.

– Ну? – спросил я, отлепляя спину от бревна.

– Северная тропа, – Зыков сказал это тихо, но я аж взбодрился. – Нашёл свежие следы, и они, командир, совсем не звериные.

– Люди?

– Именно.

Моя рука рефлекторно потянулась к «Парабеллуму».

– Сколько?

– Двое. Шли аккуратно, но у кого‑то из гостей соскользнула нога на мокрой глине у кромки. Я нашёл отпечаток. Сапог, самодельный протектор, подкованный каблук. Такие…

– Наши такие не носят, – закончил я за него. – Значит, активизировались те самые Кулаковы.

Новости были паршивыми, но ожидаемыми. Так сказать, мои худшие опасения подтвердились: дым сделал своё дело.

– Ты мне вот что скажи, – я задумался на миг, и продолжил. – Следы… ну, которые ты видел… они не пошли дальше?

– Нет. У кромки оборвались. Но, Стас, они не ушли. Сделали круг. Следы путаные. Стояли, топтались. Прикидывали, видимо, откуда подход удобнее. Ходят вокруг да около… И ещё одно. Следы ночные: шли до росы, в темень. Не стал Стёпка утра дожидаться. Торопится.

Я посмотрел на Зыкова. Лицо старшины было каменным. Он понимал всё не хуже меня: если эти двое найдут гать, лагерь перестанет существовать.

– Собирай наших, – сказал я. – У кострища.

На «совещании» присутствовали: Зыков, Фрол, Архип, Гена, Ганна и Чук. Петьку мы оставили на посту. Ганна, слушая, перебирала на расстеленной тряпице грибы – еда в лагере не заканчивалась только потому, что её никогда не бывало вдоволь.

– Итак, – я обвёл всех взглядом. – Кулаковы вышли на след. Зыков нашёл свежие следы у северной кромки. Есть предположение, что они знают о том, где мы, но примерно. И дым им очень хорошо в этом помог.

Повисла тяжёлая тишина. Только где‑то далеко прокричала неугомонная птица.

– Значит, надо уходить, – неожиданно для всех заявил Сидоров, нервно сжимая ремень винтовки. – Снимаемся, уходим глубже.

«Чего‑чего? – я был искренне удивлён его заявлением. Ну… потому что Гена, свой. Вот до мозга костей свой! – Что с тобой приключилось за эти дни, а, Гена?»

– Куда уйдём? – Фрол покачал головой. – Там, за дальней грядой, топь непроходимая. Снаряжения нет, бабы, дети, раненые. Похороним всех в трясине.

– Гена, выдохни, – я потёр переносицу, пытаясь унять стук в висках. – Уходить нельзя. Если мы сдвинемся с места, потеряем единственное преимущество: мы тут живём, а они в гости пришли. Янка остаётся при погребе, с Дашей и Верой. Петька – на посту. Ганна, – я повернулся к девушке, – рассказывай про братьев. Всё, что тебе про них говорили.

Ганна не сразу ответила. Смотрела на Сидорова, словно тоже пыталась понять, что только что произошло, и только потом заговорила:

– Сама я их в глаза не видела. Всё, что есть, – с чужих слов, что в Новиках люди рассказывали.

– И всё же, – я вопросительно уставился на девушку. – Тебе же рассказали, что вот, есть такие‑то, такие‑то…

– Ну, если с этой точки зрения, – Ганна задумалась. – Могу предположить, что Степан жадный, как собака на сене. Ваня – трус. Не телом слаб лоб здоровый, – а духом. Забитый, делает всё, что Стёпка скажет. Бесхребетный. Если Стёпка скажет убить – убьёт, но сам инициативы не проявит. Стёпка – вожак.

– Оружие? – коротко спросил Зыков.

– А это я откуда могу знать? – нахмурилась Ганна. – Я и так, считайте, создала вам образ.

– У Стёпки двустволка, я думаю, – забормотал Гена. – Они же браконьеры, армейского оружия у них отродясь не водилось. Мосинки – и той в помине нет.

– Значит, двустволка и, возможно, берданка, – я кивнул сам себе, прикидывая тактику. – Это если по минимуму. Но давайте думать шире.

Я прошёлся взглядом по лицам собравшихся.

– Вот мы знаем, – заговорил я, подбирая слова. – Ничего. Вот ни черта конкретного. Мы имеем двух далёких от закона людей, которые живут в этих местах, судя по всему – давно. Браконьеры. Значит, лес знают и очень хорошо.

Я поднял палец.

– Зыков, следы глубокие? Человек шёл налегке или с грузом?

– Налегке, – Зыков ответил не задумываясь.

– Вот. Значит, они пока не идут на нас, а прицениваются. И у нас есть немного времени, пока они не решились. Но это время… сами понимаете, явно не одни сутки, гораздо меньше.

Я посмотрел на каждого.

– Значит, они будут выжидать. Подходить, смотреть, считать. И когда решат, что шансы на их стороне – ударят с близкого расстояния.

– Если они пошли по следу дыма, – продолжила Ганна, глядя мне прямо в глаза, – значит, думают, что лагерь где‑то рядом с сухими гривами. Они будут искать сухое место, поляну, избу. И если они видели это, – она указала на наш лагерь. – раньше, то скоро придут сюда.

– Поэтому мы должны действовать первыми, – подхватил я. – И ударить там, где они не ждут.

Я посмотрел на стариков. Фрол и Архип переглянулись.

– Тропы, – сказал Архип. – Есть старые охотничьи тропы. Они к лагерю не ведут, но выходят на те самые сухие гривы, к западу отсюда. Мы по ним раньше ходили, когда грибы да ягоды брали.

– Отлично, – я кивнул. – Значит, так… вот как мы поступим. Создадим ложный след! Фрол, Архип – вы пойдёте по одной из этих троп.

– И? – послышался ответ Фрола. – Зачем?

– Надо бросить там мусор… что‑то типа старой тряпки, гильзы или банки из‑под консервов. Кровавые бинты от перевязки умершего немца, обрывок немецкой тряпки – что угодно, лишь бы было похоже, что там люди проходили. Пусть думают, что мы обосновались на гриве. Сами там не появляйтесь! Сделали дело и обратно, другой дорогой. Даже мёртвый немец сегодня ещё поработает на нас.

Старики молча кивнули. Фрол посмотрел на Архипа, тот еле заметно вздохнул, но возражать не стал.

– Зыков, – я повернулся к старшине, – основная сила – это ты и Гена. То есть засада – с вас! Ганна покажет вам место. Тропа должна быть узкой, чтобы им некуда было отступить.

Зыков хмыкнул, оценивая тактику.

– Есть одна тропа, – Ганна чуть прикрыла глаза, вспоминая. – Вернее, просека между двумя омутами. Я по ней вчера выходила, когда край топи обходила. Туда только по одному пройдёшь, и то боком. Если они туда сунутся, им деваться некуда будет. Впереди – трясина, назад – мы.

– Хорошо, – я обвёл всех взглядом. – Теперь самое сложное. Нужна приманка. Зыков видел, где они топтались у северной кромки. Они туда вернутся – другого удобного захода у них нет. Кто‑то должен показаться им именно там, провести к ложной тропе так, чтобы они заметили, но не поймали. Показаться на секунду и исчезнуть.

Повисла пауза. Взрослые переглядывались. Приманка – это самоубийца. Один неверный шаг, один выстрел двустволки в упор и готово. Я уже думал, что придётся идти самому, несмотря на температуру и трясущиеся руки, когда из‑за спины Зыкова вышел Чук.

– Я пойду, – сказал он.

Мальчишка стоял, засунув руки в карманы.

– Нет, – я отрезал. – Исключено.

– Я тут вырос, – Чук не отвёл взгляд. – Я эту топь с закрытыми глазами знаю. Я знаю, где можно пробежать по кочкам, а где надо лечь в грязь и не дышать. Я лёгкий, они меня не догонят. Доверьтесь мне, командир.

Я смотрел на него и если честно, не хотел соглашаться. Только вот, парнишка был прав. Кто если не он? Ганна? Устанет. Петя? Он эти места не знает. Старики от такой погони не уйдут – тут ноги нужны, а не опыт.

– Идёшь только до просеки, – всё же, забормотал я. – Показываешься. Поворачиваешь. Уходишь в сторону, к гати. Не вздумай геройствовать. Если выстрелят – падай в воду и лежи.

– Сделаю, – просто ответил Чук.

– Теперь по стволам, – сказал я. – Пулемёт остаётся в лагере. Фрол, как вернёшься с тропы – сядешь за него: гать с него простреливается вся, до последней слеги. Архип, автомат при тебе, но ты след кладёшь, а не воюешь. Зыков, Гена – винтовки, и работать накоротке, прикладами: выстрел на болоте слышно до самой Кукуевки. Мне и Чуку – «Парабеллумы». MP‑40 оставлю Даше. Так, на всякий случай.