– Богато живём, – хмыкнул Зыков. – Глядишь, к зиме танком разживёмся.

– Типун тебе, старшина. Всё, – я махнул рукой. – Зыков, Ганна, Гена – выдвигаетесь. Фрол, Архип – за ложным следом. Чук – за мной. Через полчаса пойдёшь на исходную.

Все почти сразу же разошлись. Я остался стоять у кострища. Ноги дрожали. Жар снова начал брать своё, но я стиснул зубы так, что заныли челюсти.

Из погреба, кряхтя, поднялась Даша.

Я обернулся и заметил, что она выглядела иначе. Добрее, что ли… А может, просто спокойнее.

– Стас, – она подошла ко мне. – Вера приходит в норму.

– Это очень хорошие новости!

– Ночь прошла, температура не подскочила. Теперь могу сказать наверняка: выкарабкается. А дальше… – она опустила голову, и я всё понял сам.

Нужно подумать, где, в какой деревне приютить Веру с ребёнком, ведь она не вынесет всех наших походов. Ей нужен дом, нормальная еда, мир вокруг. Хотя… какой мир?

Я не стал говорить Даше спасибо обычными, дежурными словами. Просто посмотрел ей в глаза и кивнул. Она кивнула в ответ и пошла обратно к погребу…

Перед самым выходом я подошёл к яме с пленными – глянуть напоследок.

Немцы сидели смирно. Шрайбер поднял голову на звук шагов – спокойно, без суеты, с той самой лёгкой, невозмутимой полуулыбкой на губах. Будто не в яме сидел, а в приёмной у начальства.

Я смотрел на него сверху вниз и думал: вот сидит человек, который наверняка знает больше, чем мы думаем. Вчера Зыков собирался расколоть его с утра – не вышло, утро у нас нынче другое. Сначала обезопасить лагерь, потом допрос.

Правда, было ещё кое‑что. Если у нас всё получится и этих браконьеров мы найдём, обезвредим, то появится новая проблема. Как отреагируют в деревне из‑за их пропажи? Поймут, что мы реально здесь, или будет что‑то другое?

В самый разгар этих раздумий ко мне подошёл Чук.

– Пора? – спросил он шёпотом.

Я оглядел его. Блин, ну ведь он моложе меня выглядит. Точнее, моложе этого «Стаса». Совсем худой, мелкий, с острыми скулами и торчащими ушами. Ему бы что‑то другое, но не эту войну…

– Пора, – я положил руку ему на плечо. – Чук, если что‑то пойдёт не так…

– Не пойдёт, – оборвал он меня. – Я вернусь.

И после этих слов, он ушёл…

Ждали мы очень долго.

Лагерь за спиной затих. Фрол, как и договаривались, сел за пулемёт у гати. Даша с MP‑40 осталась у погреба, рядом с Верой, ребёнком и Янкой. Петька сидел на посту и, наверное, впервые в жизни хотел оказаться где угодно, только не там, где ему приказали быть.

Всё было готово, и я, ожидая врага, сидел на пеньке в назначенном месте и слушал. В руке сжимал «Парабеллум». От сырости снова пробирал озноб: отвар держал до полудня, а потом тело напомнило, что я не выздоровел, а просто временно перестал разваливаться.

Ближе к полудню, когда туман немного рассеялся, но солнце так и не пробилось сквозь серую пелену, наконец началось.

Сначала послышался звук: хруст валежника где‑то в стороне ложной тропы. Потом тяжёлый топот, как будто кто‑то бежал.

Я слез с пенька, отошёл в сторону и вытянул «Парабеллум» перед собой.

Из кустов на тропу, ведущую к просеке, выскочил Чук. Он бежал, низко пригибаясь, перепрыгивая через корни. За ним, в двадцати шагах, ломился мужик, с рыжей бородой и двустволкой в руках. За «рыжим», чуть отстав, мелькал второй.

Чук влетел в узкую горловину между омутами и… исчез. Просто растворился в зарослях осоки и мха, как рыба в воде.

Бородатый на секунду замер, опустив ружьё. Он не понял, куда делся мальчишка. Огляделся. Второй налетел на него сзади, едва не сбив с ног.

– Куда⁈ Куда он делся⁈ – зашипел бородатый, поводя стволами.

– Там нет никого, Стёп!

Ага, значит рыжий это Стёпа, а второй – Ваня. Ладно, будем знать.

– Давай, уйдём⁈ – не унимался Ваня. – Тут трясина!

Стёпка вскинул двустволку туда, где только что мелькнул Чук.

Я уже тянул «Парабеллум» на линию выстрела, понимая, что если он нажмёт – вся наша тихая охота пойдёт к чёрту.

И в этот момент Зыков дал сигнал: короткий свист, имитирующий птицу.

Гена Сидоров как чёртик из табакерки выскочил из‑за толстой коряги справа от Стёпы. Он не стал тратить время на окрик. Ударил прикладом винтовки снизу вверх, целя в руку с двустволкой.

Стёпка взвыл, роняя ружьё. Один курок всё‑таки щёлкнул, но ствол уже ушёл в мох, и выстрела не было. То ли пустой патронник, то ли старый капсюль дал осечку. Я в такие подарки судьбы не верил, но принимать их умел.

Стёпка инстинктивно левой рукой полез за голенище сапога, куда, видимо, засунул охотничий нож, но Гена был быстрее. Второй удар, наотмашь, сбил браконьера с ног. Третий был уже лишним – злым, с выдохом, как будто Гена бил не человека, а всё, что за эти дни загнало его в болото. Зыков шагнул и придержал его за плечо.

– Хватит.

Стёпка рухнул лицом в мох, захрипев и дёргаясь.

Зыков к тому моменту уже развернулся и взял на мушку второго. Ванька замер на месте. Его глаза расширились так, что казалось, вот‑вот выпадут из орбит.

«И вправду, трус, – пронеслось в моей голове. – Ганна была права».

Парень поднял ствол берданки вверх, затрясся, а потом медленно, как в замедленной съёмке, опустился на колени.

– Не убивайте! – в прямом смысле этого слова, заскулил он. – Не убивайте, братцы! Это всё Стёпка… я не хотел… да мы вообще ничего не сделали! Вы чего это, братцы?

«Братцы? Морда ты, убл… урод, в общем. Ссышь, когда страшно?»

Зыков сделал несколько шагов вперёд, вырвал из рук Вани берданку. Гена же навалился на уже слегка очухавшегося и бьющегося в захвате Стёпку, выкручивая ему руки.

– Связать! – коротко бросил я. – Для профилактики, каждому под дых, хоть кулаком, хоть сапогом.

Вышедшая Ганна подала приготовленные верёвки. Через пару минут братья Кулаковы лежали на тропе, каждый связанный отдельно, с руками за спиной.

Стёпка перестал дёргаться. Он лежал на боку, щека утоплена в мох. Из сломанного носа текла кровь. Он поднял на меня глаза. Взгляд был полон такой звериной, лютой ненависти, что становилось ясно: если бы не верёвки, он бы перегрыз мне горло прямо сейчас. Этот человек не остановится. Он не простит. Ванька, наоборот, скулил и дрожал всем телом.

Я стоял над ними и смотрел. Долго смотрел… потому что понимал кое‑что очевидное…

Одно дело – перехватить лазутчиков. А вот другое дело – решить, что с ними делать. И проще всего было пристрелить обоих прямо здесь: отпустить их – всё равно что самому подписать себе приговор.

Но…

Свою вчерашнюю моральную дрожь – «не немцы, свои» – я уже пропустил через себя за весь прошедший вечер. Сегодня цепляться за неё было роскошью. Стёпка с Ванькой продали бы нас за мешок муки, не задумываясь – предатели, ничем не лучше немцев. Жалеть тут было некого.

И всё же убивать их вот так, сразу, я не спешил. Была причина.

– Ваню – к Гене, – наконец сказал я. – Держать отдельно от всех. Вечером допросим. Этого урода, – показал на Стёпу. – Под усиленный конвой, к немцам. Сторожить вдвоём. Если дёрнется, можете до полусмерти избить.

Зыков посмотрел на меня, но промолчал и кивнул. Хотя я знал, о чём он думал: «Проще было шлёпнуть, командир».

Может, и проще. Но сейчас мне нужны были не трупы. Мне нужны были ответы.

– Выполняй.

Проверили узлы, перетянули верёвки так, чтобы не пережали кисти до онемения, и только потом подняли братьев на ноги.

В лагерь шли долго. Завязали этим уродам глаза, чтобы случись… случись что, они не смогли уйти или сразу сориентироваться на местности. Так что плутали и путали следы.

К вечеру жар отпустил. Не ушёл – именно отпустил: затаился где‑то под рёбрами и ждал своего часа. Даша так и сказала, в лоб: «Это не „вылечился“, Стас. Это „отпустило“. Неделю бы тебе сухим и в тепле – иначе вернётся, и второй раз я тебя не вытащу». Недели у меня не было. Я сидел на пеньке у избы, кутаясь в трофейную немецкую куртку и смотрел, как садится солнце.