Ближе к полудню второго дня моего пребывания здесь, слуги стали затаскивать новую порцию заказанного мной, в том числе и то, что я заказал Юсуфу отдельно: небольшие мешочки с изюмом, сушёным инжиром, фундуком, грецким орехом и миндалём. Попробовав из каждого, я довольно кивнул, затем достав из новой принесённой корзины одноразовые чашки, я стал в каждую, равными долями сыпать с каждого мешочка, делая смесь из всего, что было. Закончив с этим, я пошёл разносить чашки, ставя их так, чтобы никому не помешать. Первым, конечно, отнёс её к старшему писцу, который сидел в первом ряду, ближе к двери.

Тот, удивлённый появлением чашки со смесью сухофруктов и орехов, повлёкся от работы и посмотрел сначала на смесь, потом на меня.

— Зачем? — задал он единственный вопрос на арабском.

— Вы с самого утра почти ничего не ели, господин, — низко поклонился я ему, — подкрепите силы.

Он взял чашку, поднёс её ближе к глазам и убедился, что там всё простое, сухое, что можно взять в горсть, не испачкав руки. Он это сразу понял, его брови поднялись, но взяв немного миндаля и изюма, он закинул их в рот, пожевал, и затем просто кивнул мне, вернувшись к работе, так что я стал дальше разносить чашки, а слыша наш с ним разговор, больше никто ничего не спросил меня, люди лишь благодарно кивали, а мне оставалось только присматривать за тем, чтобы их чашки не пустели, досыпая в них уже готовую ореховую смесь.

К полуночи по распоряжению старшего писца слуги принесли, то что было у меня, но добавили к смеси более дорогие фисташки и кедровые орехи, разнося всё между рядами, и я понял, что дальше это будет работать уже без меня, поскольку это было уже делом слуг Дивана.

Утром третьего дня, я услышал сначала один довольный возглас, затем второй и вскоре многие стали предлагать другим помощь, и я понял, что их работа подходит к концу и моя тоже. Так что я стал заваривать кофе последний раз, разнося стаканчики, и когда меня спрашивали, могут ли их они оставить себе, я неизменно с поклонами отвечал, что и стаканчики, и чашки одноразовые, так что писцы могут поступать с ними как им вздумается, обратно с собой я заберут только свои принадлежности для варки кофе и кувшины, в которых привозили воду.

Теперь, когда работа была сделана, на меня смотрели все уже спокойнее, задавали вопросы о вакфе, о самом кофе, на что я подробно отвечал. Вскоре закончил проверку написанного всеми старший над писцами и подошёл ко мне.

— Господин, — я поклонился ему, прервав сбор вещей в корзину, — я правильно понял, что вы закончили свою работу?

— Всё верно Инико, — он к моему удивлению назвал меня по имени, — также мне бы хотелось заплатить за орехи, что ты купил. Лекарство — это конечно одно, но орехи стоят денег.

— Если бы вы предложили мне это до того, как я увидел, как вы тяжело и упорно все работаете, господин, — улыбнулся я ему чистой искренней улыбкой, глядя прямо в глаза, и которую мог вообще легко подделывать, — я бы согласился, но не сегодня. Так что примите и это, как наш жест уважения к людям, которые так много работают.

Он удивлённо посмотрел на меня, но затем повернулся, пошёл к своему месту, взял чистый лист с клеймом канцелярии, что-то написал на нём и поставив свою подпись вернулся ко мне, протянув лист бумаги.

— Я понимаю, моя личная благодарность, это не так много, но мне тоже хочется отблагодарить тебя за помощь, поскольку эта твоя придумка с орехами оказалась очень кстати.

— Спасибо господин, я рад, что наш вакф смог помочь вам, — я приложил его письмо ко лбу, затем поцеловал и сложив, положил за полу халата.

— Я могу идти? — поинтересовался я у него и получив разрешение, повернулся дособирать вещи и вскоре в сопровождении слуги отправился ко вторым воротам, где услышал, что мой пропуск в канцелярию отменяют, поскольку работа была закончена. Улыбнувшись про себя и намотав это на не несуществующий ус, я поклонился янычарам и писцу, и отправился в обратный путь, к переправе.

— Инико! — услышал я знакомый голос и повернулся, увидев балыкчи Ильяса.

— Ильяс уста, доброе утро, — устало улыбнулся я ему, а он, удивившись тому, что утром я еду из Города, а не в город с едой для студентов, пригласил меня в лодку.

— Что-то случилось? Ты два дня не брал лодку на вечернюю рыбалку, — поинтересовался он у меня, налегая на вёсла.

— Работал в Диван калеме, Ильяс уста, — устало улыбнулся я ему, видя, как подпрыгнули вверх его брови, — варил лекарство, которое позволило писцам выполнить работу в срок.

— Канцелярия Дивана⁈ — он изумлённо посмотрел на меня, — такими темпами вы и до великого визиря с отцом доберётесь, Инико.

— Ой, ваши слова бы, Ильяс уста, да Аллаху в уши, — я покачал головой, — отец был бы просто счастлив, если бы на вакф обратили внимание столь могущественные люди.

— Но надеюсь это не повлияет на то, что ты рыбачишь? — с тревогой поинтересовался он, поскольку моя помощь рыбой, которую они могли даже немного продавать, существенно помогала их семье выжить. Я навещал кайыкчи Хызыра, принеся ему лакомства и желая ему быстрого выздоровления, поскольку увидел, что старик и правда слёг надолго, что для меня было просто идеально.

— Конечно нет, Ильяс уста, работа закончена, и вечером я снова поеду на рыбалку, не волнуйтесь, — с улыбкой заверил я его, — я вам говорил, что для меня лодка, брызги волн, ветер, словно отдушина, после любого тяжелого дня.

Рыбак заулыбался, и закивал головой, показывая на лодку, которая годилась только для перевозки людей и грузов через Золотой Рог.

— Даже не представляешь, как я скучаю по тому же самому, — вздохнул он.

— А давайте, я завтра утром не повезу еду, пусть и Юсуф поработает мулом, — предложил я ему, — а вместе поедем на рыбалку до рассвета? Мне так нравится слушать, как вы рассказываете все эти рыбацкие секреты.

— Такие уж и секреты, — смущённо улыбнулся он, — ничего такого.

— Для вас, может быть, и нет, а для сына купца, который привык к перьям и чернилам, это вообще сакральные тайны мироздания, — рассмеялся я и он тоже подхватил мой смех.

— Слушай, а давай! — согласился он, — тем более скоро осенний сезон начинается, я покажу тебе лучшие места для ловли рыбы.

— Договорились, возьму с собой кусочек того козьего сыра, что вам так нравится, — улыбнулся я, снова его рассмешив.

Простившись с ним на берегу, я отправился домой, где меня просто завалили вопросами Юсуф и отец, о канцелярии, как там всё устроено, что я делал конкретно. Так что пришлось на всё обстоятельно отвечать, а потом достав письмо, полученное от старшего над писцами, аккуратно закрепить его на доске, весело улыбнувшись, мгновенно нахмурившемуся Абу Яхья.

Юсуф же стал восторгаться им, переводя нам что там было написано на османском, о личной благодарности чиновника в помощи по подготовке налоговых дефтеров и говоря, что это уже весьма серьёзный уровень для нашего вакфа.

Вечером к нам заглянул даже господин Радомир, который на правах друга хозяина зашёл в гости, но явно основной причиной его прихода было беспокойство о том, не схватили ли меня османы после похода прямо в сердце османской системы. Я молча показал ему на доску у входа, и он обратил внимание на новое появившееся на нём письмо, на бланк и повернувшись ко мне, с тяжёлым вздохом покачал головой. Поскольку в доме был ещё и Юсуф, какие-либо слова были лишними, но он и так всё прекрасно понял, хоть и не знал османского.

20 августа 1465 A. D., Толедо, королевство Кастилии и Леона

Гонец из Рима, от кардинала Родриго Борджиа застиг Орнелию в пути, но когда он достал такой знакомый свиток со свинцовой печатью, у неё едва не ухнуло сердце в пятки. Поблагодарив и наградив гонца, она развернула буллу и с радостно забившимся сердцем прочитала то, что папа Павел II, подтверждал буллу, которую Пий II ранее выдал Иньиго, причём не изменив в ней ни единого слова. Она вернулась к началу и перечитала документ ещё раз, убеждаясь, что в нём нет ни одной новой оговорки, ни одного дополнения, ни даже одного изменённого слова.