— А то, — я горделиво выпятил грудь и почти сразу закашлялся, когда он не сильно ударил мне ладонью по спине и рассмеялся.

— Инико, не задирай нос! — наставительно сказал он мне, — слушай, отцу так понравился твой погреб, в котором ты хранишь рыбу с вечернего улова, можно мы будем класть и свои продукты, которые быстро портятся?

— Ну, если только немного, — я пожал плечами, — и только действительно быстро портящееся, поскольку я нанял двух работников, хочу перестроить погреб.

— Зачем? — удивился Юсуф.

— Хочу сделать две секции, — спокойно ответил я, — в дальней хранить лёд, который мы купим с отцом зимой, в ближней, как раз продукты.

— Лёд? Зачем? — искренне изумился он, — это же безумно дорого!

— Ну для моих целей, нужно будет его понемногу, хотя ты прав первая закупка будет дорогая, — кивнул я.

— Вот не живётся тебе спокойно Инико, — покачал он головой, — вечно что-то улучшить хочешь.

— Ты лучше скажи мне, дорогой друг, — подмигнул я ему, — как там у вас дела с переговорами по свадьбе? Уже обо всём ваши родители договорились?

Мне на миг показалось, что серебряная маска стала красной, парень тут же замолчал.

— Ю-с-у-ф! — позвал я его, и тот нехотя ответил.

— Хадиджа просила показать мне лицо, а я отказался.

— Зачем? — удивился я, — хотя ты прав, в одной кровати можно засыпать, не зажигая свеч.

— Инико! — тут же возмутился он, — как можно быть таким неприличным и бестактным⁈

— Тогда покажи ей лицо, пока не стало слишком поздно, — спокойно заметил я, — и чем раньше, тем лучше.

Он минуту молчал, но затем нехотя кивнул.

— Ты прав, ты опять прав, — вздохнул он.

Мы дошли с ним до нужного перекрёстка, и я остановился.

— Вечером сам отвези кофе в текке шейха Ахмеда, — сказал я, — меня можешь не ждать, назад я вернусь нескоро.

— А, я слышал, как ты утром договаривался с господином Абу Яхья, — вспомнил он, закивав, — что хотите с Ильяс устой и ещё тремя рыбаками выйти дальше в море.

— Да, скоро осень, — кивнул я, — скоро начнётся ход паламиды через Босфор, мы хотим поставить землянку у северного берега, чтобы потрошить и солить её сразу после улова.

— Хочешь на меня вообще всю работу сгрузить? — подколол меня он.

— Это было бы просто идеально, Юсуф! — радостно воскликнул я, но снова закашлялся от удара ладонью по спине.

— Даже не надейся, — покачал он головой, затем помолчал и нехотя признался.

— Хотя, если ты продолжишь приносить нам рыбу, это здорово поможет моей семье в такое тяжёлое время. Дела у отца, да и не только у него одного, идут очень плохо. В море никому, кроме франков не выйти, всю морскую торговлю душат пираты этого проклятого маркиза де Мендосы.

— Слышал что-то такое на рынке да, — кивнул я, не дрогнув и глазом, поскольку своё имя стал слышать слишком часто, особенно когда недавно на рынках объявили прямой приказ султана, что тех торговцев, которые будут задирать цены на зерно и хлеб будут арестовывать, отнимать имущество и казнить. Так что не удивительно, что хвалебные оды в сторону султана понеслись от богатых людей, а вот на том уровне, где жил я, народ больше недоумевал, если цены всё это время были искусственно завышены, тыкая пальцем в сторону пиратов, то почему власти на это отреагировали так поздно и получается этот пират был всё же не виноват в росте цен?

— Насчёт того франка, — продолжил я, поскольку пора было идти, а не болтать с Юсуфом, — вернусь и подумаю, что можно будет сделать, успокой брата.

— Хорошо, — обрадовался он, — твои кулаки расквасили уже много носов в Галате, пусть ещё один будет того франка.

— Договорились, — хмыкнул я и направился в сторону одного дома, в котором раньше никогда не был, лишь всегда проходил мимо.

— Добрый день! Здравствуйте! — постучал я в высоченные ворота и покричал немного на арабском.

Вскоре калитка в воротах открылась и на меня недовольно посмотрел слуга, но увидев в моей руке корзинку, тут же обрадовался.

— Ты Инико? — спросил он на османском и я кивнул, поскольку своё имя не узнать было трудно.

— Идём, господин тебя ждёт! — поторопил он меня, идя первым.

Когда мы пошли по красивому саду, сплошь засаженному деревьями, которые давали прохладу своей тенью, я увидел двух садовников, которые подстригали траву, деревья и делали ровными дорожки. Иметь такой сад и отдельных людей только для того, чтобы за ним ухаживать, было признаком достатка, так что я напрягся, думая, куда ещё меня занесло нелёгкая. А ведь просто меня попросил вчера шейх Ахмед, сварить лекарство для его хорошего знакомого, и назвал адрес. Отказаться было понятное дело нельзя, так что я заверил его, что приду прямо с утра, в то время, когда обычно разношу еду для студентов. Он кивнул и сказал, что меня будут ждать.

Чем дальше мы шли, тем больше странностей накапливалось и по моей спине пробежал холодок, то, что я видел, не было домом простого чиновника, слишком тихо здесь было, несмотря на работу десятков слуг, слишком много книг и свитков, а также я заметил накрытый тканью большой глобус и даже медную астролябию. Всё говорило о том, что шейх Ахмед отправил меня скорее всего к кому-то учёному, так что мне нужно было быть настороже и не сильно умничать.

— Господин, мальчик пришёл, — меня оставили стоять, слуга доложил обо мне кому-то в глубине комнаты и затем вернувшись, позвал внутрь.

Я зашёл, затем видя кругом толстые персидские ковры и дорогущую мебель, снял с себя пыльные туфли, сел прямо на глазах изумлённого слуги на ковёр и достав из корзинки полотенце и воду для мытья рук, протёр влажным полотенцем ноги, чтобы не испачкать ковры, своими грязными ногами. Каждый стоил столько, сколько многим в Галате и не снилось, так что я не собирался потом за всё это платить.

— Ты что делаешь? Иди! Господин ждёт! — возмущался он на османском, который я делал вид, что не понимал.

— Что там у вас случилось? — раздался заинтересованный голос и к нам вышел глубокий старик в настолько белоснежной чалме, что снег удавился бы от зависти при виде её.

Увидев меня на полу, протирающего ноги, он изумлённо спросил меня на османском.

— Ты собрался делать здесь намаз?

Я покачал головой и ответил на арабском.

— Простите меня пожалуйста мевляна, — сделал я жалостливое лицо, заматывая свои туфли в полотенце, — у вас такие дорогие ковры на полу, я боюсь их испачкать.

На лице старика на мгновение промелькнуло удивление, и он тоже перешёл на арабский.

— Почему ты назвал меня именно мевляна? — поинтересовался он, — ты знаешь кто я?

— Нет, сиди, — я покачал головой вставая и низко кланяясь ему, — просто я увидел много книг, глобус, астролябию, вы явно какой-то учёный.

Слуга подавился улыбкой и под хмурым взглядом старика растворился в воздухе. Хозяин же дома, приглашающе позвал меня за собой, сам полулёг на диван, и показал мне, где я могу сесть.

Я, чувствуя на себе его пристальный взгляд, сначала вымыл руки, вытерев их о второе полотенце, и принялся сначала не спеша доставать все нужные принадлежности из корзины для варки, а потом приступил к неспешному ритуалу, на который старик смотрел, не сводя взгляда и смущая меня этим.

— Правда ли, что вакф твоего отца кормит студентов медресе Зейрек? — неожиданно поинтересовался он у меня.

— Да, мевляна, — кивнул я, не прерывая свою работу, поскольку я здесь был ради этого в первую очередь, — господин наставник Молла Зейрек был так добр ко мне, что позволил изучать османский у учителей медресе.

— Гляжу, пока он у тебя не очень идёт? — иронично поинтересовался у меня старик.

— Где взять на всё время, сиди? — я спокойно пожал плечами, — вечером я забираю посуду, утром варю кофе и еду за едой в караван-сарай, который помогает нашему вакфу, так же как мастерская господина Дауда аль-Багдади, потом раздаю еду, занимаюсь два часа, если у учителей медресе есть на меня свободное время, потом возвращаюсь домой, занимаюсь домашними делами, готовлю для отца, потом помогаю в церкви, вечером иду в текке шейха Ахмеда, после чего вернув ослика и тележку домой, еду на рыбалку.