— Зачем тебе ещё и рыбалка? — удивился старик.

— Цены на продукты сильно выросли в Городе последнее время, — вздохнул я, — наш с отцом знакомый перевозчик кайыкчи Хызыр, слёг с больной спиной, так что я решил помочь его семье, теперь ловлю рыбу ночью, часть улова отдаю им, часть семье наших партнёров господину Хаджи Мусе, ну и об отце не забываю.

Всё это я говорил спокойно, степенно, а руки продолжали заниматься привычным делом.

— Ты знаешь ещё латынь и генуэзский? — поинтересовался он.

— Да, мевляна, — ответил я и рассказал уже тысячу раз повторённую историю про генуэзскую наложницу.

— И хорошо знаешь счёт?

— Отец не жалуется, — я пожал плечами, — поручает мне иногда вести его дела, когда он отсутствует.

— Если твой отец продаёт семь тюков ткани по тридцать восемь локтей каждый, сколько локтей он продаст?

Я ответил небыстро, а дав себе пять секунд якобы на раздумье.

— Двести шестьдесят шесть локтей, сиди.

— А что легче, умножить тридцать семь на девяносто девять или на сто?

— Конечно на сто легче, достаточно потом вычесть ещё тридцать семь, — тут я ответил быстро.

С моего последнего посещения канцелярии, я добавил в свой набор серебряное ситечко, поскольку видел, как многим не нравится сама кофейная жижа и процедил напиток на стаканчик, встал и поднёс его старику.

— Прошу вас, мевляна, — с низким поклоном преподнёс я его ему, — пейте только маленькими глотками и осторожно, он горячий.

Он взял стакан в руки, удивился его простоте, так что пришлось объяснять, про вару, и что он одноразовый.

Посмотрев на напиток, понюхав его и попробовав на вкус языком, он потом сделал маленький глоток покатав кофе на языке и нёбе.

— Горчит, — прокомментировал он.

— Первое время, сиди, — склонил я голову, и вернулся на своё место, ожидая попросит ли он налит ему ещё или я могу уходить.

— Откуда эти зёрна? — глотая кофе из своего стакана маленькими глотками поинтересовался он у меня, — никогда такие не видел.

— Единственное, что могу сказать, сиди, не нарушая тайну, — я поклонился ему, — их привозят издалека, но это просто зёрна, которые растут на деревьях, не больше. В той местности, откуда мы их везём, это обычное питьё для людей и охотников.

Когда кофеин начал на него действовать, он прислушался к своим ощущениям, продолжая расспрашивать меня.

— То есть их срывают как есть и просто сушат? Дальше вы готовите это лекарство?

— Всё верно мевляна, никаких секретов тут нет, вы видели, даже приготовление просто, если соблюдать рецептуру, объёмы, время и порядок действий.

— Я видел, — кивнул он.

— Вы довольны, сиди? — поинтересовался я у него, — шейх Ахмед наверняка спросит меня об этом.

— Можешь передать ему, я был доволен, — иронично улыбнулся старик и сказал налить ему ещё стаканчик, что я и сделал. Выпив второй, он уже более чутко прислушался к своим ощущениям.

— Больше, как я понял нельзя? — спросил он у меня.

— Для тех, кто пробует впервые нет, не налью, даже не простите, мевляна, — отрицательно покачал я головой, — это повлияет на сердечный ритм, а вы…

Тут я сбился и опустил голову.

— А я давно не мальчик, ты это хотел сказать? — тихо рассмеялся он.

— Я хотел сказать, сиди, что ваш почтенный возраст накладывает определённые ограничения на приём лекарств, — спокойно ответил я, — я хотел сказать только это.

Он, продолжая посмеиваться, допил остатки и кивнул.

— Хорошо, благодарю тебя, можешь идти.

Я склонил голову, не спеша собрался и с корзинкой в руках низко ему поклонился и простился, войдя во двор, и там обул свою обувь. Слуга появился тут же и проводил меня за ворота.

Когда тяжёлая калитка закрылась за мной, я увидел, как открыв рот, на меня смотрит какой-то мужчина из соседнего дома. Низко ему поклонившись, я отправился в обратный путь, но поскольку любопытство меня мучало страшно, я заглянул в медресе Зейрек, и напросившись в гости к Молла Зейреку, спросил его, чей это дом, по адресу которого я только что был.

Наставник на мгновение замер, затем посмотрел на тяжёлую корзину в моих руках, на спокойного меня и улыбнулся.

— Знаешь Инико, я не скажу тебе этого, — неожиданно он мне улыбнулся, — пусть для тебя интрига сохранится до конца.

— Но господин наставник! — удивлённо вскрикнул я, — пощадите меня! А если я был не почтителен⁈ А если сиди не понравилось что-то⁈

— Поверь мне, Инико, тогда бы ты очень быстро об этом узнал, — иронично ответил он и показал, что разговор закончен.

Мне ничего не оставалось, как проститься с ним, поклониться и уйти домой.

Когда Юсуф привёз кофе для дервишей в текке, его неожиданно встретил сам шейх Ахмед, которому он низко поклонился.

— А где Инико? — явно расстроился шейх, не увидев его партнёра.

— Он уехал на рыбалку с местными рыбаками, мой шейх, — низко поклонился ещё раз уважаемому человеку Юсуф, — сказал, что скоро осенний ход рыбы, они хотят сделать землянку где-то далеко от города, чтобы там сразу солить и вялить рыбу.

— Он ещё и рыбачит? — искренне изумился шейх Ахмед, — когда он вообще на всё это время находит?

— Видимо, когда скидывает всю работу на меня, мой шейх, — устало пошутил Юсуф, и тот рассмеялся.

— Когда он приедет? — поинтересовался мужчина.

— Не знаю, мой шейх, сказал не ждать его три дня не меньше, — покачал головой Юсуф.

— Ах, жаль, — вздохнул тот, протягивая парню письмо, — что не ему лично я вручаю, но пусть порадуется, хотя бы, когда вернётся.

Осторожно взяв бумагу в руку, Юсуф под разрешающим взглядом шейха Ахмеда, открыл письмо и замер, увидев печать ордена Зейнийе, подпись самого шейха, а главное текст! Юсуф пробежался взглядом по первым строчкам.

— 'Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного.

Хвала Аллаху, Господу миров, и благословение и мир господину нашему Мухаммаду, роду его и сподвижникам его.

Спрошены мы были о питье, что варят из зёрен, привозимых из земель дальних, кои толкут и кипятят в воде и пьют горячим: дозволено ли оно правоверным, или же есть в нём то, что заповедал Аллах?

И вот ответ наш, а споспешествует истине один лишь Аллах.

Питьё сие придаёт телу бодрость, освежает мысли и прогоняет тяжесть дремоты, и нет в нём хмеля, что мутит разум, как-то в вине и во всём опьяняющем, кое запретил Аллах и Посланник Его. Кто вкушал его пред нами, у того прояснялся ум и оживлялась мысль, и не терял он рассудка своего. Нет в нём и нечистоты, ибо суть его — зёрна древесные, из тех, что дозволены в пищу, подобно прочим плодам земным'.

И, чтобы не задерживать шейха, Юсуф не стал читать всё письмо, а перевёл взгляд на подпись.

'Писано в граде Константинийе, в лето восемьсот семидесятое от переселения Пророка, мир ему и благословение.

От дервишей пути Зейнийе, уповающих на милость Господа своего'.

— Это фетва нашего ордена, подтверждающая дозволенность напитка кофий, — с улыбкой сказал шейх Ахмед, — пусть Инико готовит своё лекарство спокойно.

— Благодарю вас, от всего сердца, мой шейх! — стал низко кланяться Юсуф, только сейчас поняв, что ему дали. Это было очень серьёзным подспорьем для вакфа, поскольку теперь и орден Зейнийе поддержал, что напиток не харам для мусульман.

— Скажи ему, что я тоже не откажусь от валяной рыбы, — улыбнулся мужчина и кивнув, ушёл к себе.

Юсуф, пряча письмо, и расставляя корзины с одноразовыми стаканчиками, чувствовал, как у него трясутся колени, так сильно хотелось вернуться домой и рассказать обо всём господину Абу Яхья, вот уж кто сильно обрадуется этому письму, так это точно он. По поводу самого Инико у Юсуфа были определённые сомнения, поскольку тот воспринял бы это письмо, просто как очередную победу их вакфа, не понимая, что многие люди за всю жизнь не могли получить даже одной подобной фетвы!

С радостно колотящимся сердцем Юсуф вышел из текке, поскольку кувшины он должен был забрать лишь на следующий день, когда привёз бы дервишам новую порцию кофе. Так ещё раньше договорился с шейхом Ахмедом делать Инико, чтобы не ждать всю ночь, пока опустеют сосуды, а утром лучше привезти свежий кофе и сразу забрать вчерашнюю посуду. Благодаря этому не приходилось возвращаться по тёмным улицам глубокой ночью.