Марек говорил негромко, почти без интонации, как говорят разумные, которые давно привыкли к тому, что их слова имеют вес. На лице его не было ни злости, ни сочувствия. Только холодная практичность разумного, выкладывающего свои козыри на стол. Вот только на меня его слова не произвели ни малейшего впечатления от слова совсем, и я ответил ему:

— А зачем ей, как офицеру контрразведки, понадобилось вмешиваться в войну корпораций? — спросил то что думал, не отводя взгляда от его лица. — И зачем ему отправлять её сюда с таким заданием?

— Это часть её работы. Я тебе уже говорил, что наши структуры работают совместно, — произнёс Марек, слегка пожав плечами, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся.

— А, по-моему, ты мне всё врёшь. Никакая она не контрразведчица. Контрразведка занимается совсем другими делами — они ловят шпионов других империй, а не участвуют в войнах корпораций. Это не их уровень. Не их поле деятельности.

— У них есть разные подразделения, — невозмутимо ответил Марек.

Я смотрел на него и думал, а ведь он не нервничает. Ни капли. Смотрит на меня как каменный истукан и говорит как по учебнику. Либо хорошо обучен, либо уже знает мои ответы. Скорее второе. Меня просчитали. А это значит уже принято решение по мне. Вот только он ли это решение принял?

— Да мне плевать на их подразделения, — сказал я, и мой голос прозвучал резче, чем я планировал. Злость поднималась откуда-то снизу. — Эта сука меня пыталась подставить и подставить дважды. И плевать мне на её, и на её папашу. Пускай оба сдохнут. Я буду только рад.

На секунду в глазах Марека что-то мелькнуло. Скорее это было похоже на лёгкое сожаление.

— Зря ты так, Клим. Зря.

— Давай мои деньги, и я ухожу отсюда навсегда.

Марек долго смотрел на меня секунду, может, две. Потом тихо произнёс:

— Ладно.

Он открыл дверь камеры и вышел в коридор. А в коридоре стоял, всё тот же, уже знакомый мне дроид. Я сразу узнал его матовый корпус, закруглённые суставы манипуляторов. Стоял, как и в первый раз, совершенно неподвижно. Я не успел ничего сделать, да и, даже если захотел бы, не успел сделать ничего.

В то же мгновение я почувствовал, как мне становится плохо. Колени подогнулись сами. Пол камеры, всё, что осталось у меня в памяти.

Проснулся я от того, что меня мотало. Не качало, а именно мотало, то влево, то вниз, и каждый рывок отзывался в голове тупым, болезненным ударом. Я был стянут кандалами по рукам и ногам и пристёгнут, а в вот голова болталась туда-сюда, как у болванчика, и казалось, что ещё немного и она просто открутится и укатится куда-нибудь в угол.

С трудом разлепив глаза, я увидел серый потолок с облупившейся краской и несколько рядов сидений, прикреплённых к бортам транспортного куба. Иллюминаторов не было. Но тусклый свет, от ламп аварийного режима присутствовал. Мотало нас всех прилично, а это значило, что мы летим и летим не особенно гладко.

Куда это меня занесло? — было моей первой мыслью.

Голова совсем отказывалась работать. Ей сейчас можно было гвозди заколачивать. Я поморгал, пытаясь сфокусировать взгляд.

Со мной летел десяток разумных, все в оранжевых комбинезонах заключённых. Большинство молчали. Один спал, уронив голову на грудь, или скорее делал вид, что спал. По моему мнению, когда нас так мотало, спать было невозможно. Двое тихо переговаривались у дальней стены. Кто-то из них покосился на меня с любопытством и тут же отвернулся.

Оранжевый комбинезон. На мне тоже был оранжевый комбинезон.

Понятно.

Практически сразу до меня дошло, где я нахожусь и куда мы летим. Флот со мной поступил так, как я, в общем-то, и ожидал. Откровенно говоря, меня совсем не удивив. Проблема заключалась в другом.

Я помнил разговор с Мареком. Помнил его лицо, помнил серые стены камеры, помнил дроида в коридоре. Но по совершенно непонятной причине я не помнил ни своего имени, ни фамилии. Не помнил, как оказался в той летающей штуке. Не помнил, ни кто я такой, ни откуда родом. Целые куски памяти у меня исчезли, как будто кто-то прошёлся по памяти лазером и стер множество воспоминаний.

Я помнил Ори. Помнил его лицо, помнил его голос. Но не мог вспомнить, где и как с ним познакомился.

Это было странное и неприятное ощущение. Черты узнаёшь, а целая картинка не складывалась.

— Как я здесь оказался? — спросил у соседа — невысокого худого разумного лет сорока, с приличным шрамом через всё правое ухо.

Тот покосился на меня с выражением высокомерия на лице, как будто я его отвлёк его от каких-то важных мыслей.

— Тебя двое легавых принесли самым последним, — сказал он. — Усадили в это кресло и пристегнули. А ты что, сам ничего не помнишь?

— Нет.

Сосед оглядел меня с ног до головы, без особого сочувствия, скорее с профессиональным интересом.

— Знатно они тебя отделали, раз ты ничего не помнишь.

Попробовал пошевелить руками, но ничего не вышло. Мало того что на мне были кандалы, так ещё запястья были стянуты толстыми пластиковыми стяжками, соединёнными цепочкой с кольцом на кресле. Ноги точно так же. У меня болел левый бок, при каждом вздохе. Болела левая рука, от локтя до плеча. Я потрогал собственную физиономию связанными руками, насколько позволяла длина цепочки, она по ощущениям тоже опухла. Скула, нос, губа, похоже, тоже были разбиты. Странно, что совсем не убили, подумалось мне. Хотя, наверное, живой я стою дороже.

Откуда-то сбоку сильно дуло в затылок. Повернул голову и посмотрел, откуда так дует, оказалось над рядом кресел, немного выше уровня плеч, находилась зарешеченное окно. Стекло в нём отсутствовало, ветер задувал именно оттуда, сквозь решётку. Через окно была видна темнеющая полоса горизонта, медленно меняющая цвет с серого на тёмный.

Над окном во всю стену красовалась большая выцветшая надпись: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ГАРМОНИЮ».

С возвращением, — сказал я сам себе.

Под этой надписью стена куба была прошита очередью, стреляли из чего-то плазменного и скорострельного. Это было хорошо видно по характерному размеру пробоин. Несколько пробитий пришлось немного ниже окна. Дальше находилась ещё одно место многочисленных попаданий. Кто-то не так давно стрелял по этому борту с близкого расстояния.

Посмотрел на оплавленный металл и почувствовал что-то знакомое, это было не воспоминание, скорее всего, лишь его остатки. Стрельба в темноте.

В уме я уже прикидывал срок. Семнадцать лет мне вроде совсем недавно исполнилось. Сложно было сказать, с какой даты они считали мой возраст. Значит, мне меньше года осталось здесь прохлаждаться.

Зря я думал, что флотские меня выпустят просто так. Зря.

Они решили свои проблемы и засунули обратно. Хотя кто сказал, что их решили? Где находится Пилигрим — неизвестно. Судя по тому, что я урывками помнил: Мидланд собирался выкрасть её из колонии, но кто-то опередил их. Пока наёмники штурмовали снаружи, кто-то другой вытащил её через одну из штолен. Тихо, чисто и без лишнего шума.

Эта липовая контрразведчица сейчас могла находиться чёрт знает где.

Честно говоря, я не верил ни одному слову Марика про влиятельного отца. Внутри себя я был уверен в том, что она обычная сотрудница службы безопасности имперской закупочной компании. Всё остальное — сказка придуманная для меня. Просто она сидела достаточно высоко и слишком много знала о делах корпорации. А в корпоративных войнах это или смертный приговор, или ценный актив, в зависимости от того, кто первый до неё доберётся.

Проблема в том, что если Мидланд выяснит, кто она, а они наверняка уже это знают, просто не имеют доказательств, чтобы предъявить это в суде. Если такое случиться полетят большие погоны. И на флоте, и в столице. Вот флотское СБ и зашевелилась, вытаскивая её. Только они большие и неповоротливые, а Мидланд сработал гораздо оперативнее. Вот только кто-то оказался и хитрее, и быстрее самого Мидланда. И здесь явно без утечки внутри самого Мидланда не обошлось.