Бари шёл рядом, своим ходом, и я всей кожей чувствовал на себе его короткие, настороженные взгляды оценивающие, изучающие, но по-прежнему безмолвные.

Кем бы ни был тот, кто заплатил за нас с Бари, он явно предпочитал оставаться невидимым до самого последнего момента.

Здоровяк шёл спокойно, вразвалку, как будто земля под его ботинками была недостаточно твёрдой для такой туши.

По выпущенному трапу нас завели на борт челнока в узкий, провели через длинный коридор, с рядами тусклых плафонов на потолке, часть из которых уже начинала мигать, требуя замены. Металл под ногами глухо отзывался на каждый шаг. Нас разместили в клетке и не в переносном смысле, а в самом буквальном. Решётчатый отсек, один из целого ряда таких же вдоль борта, предназначенный скорее для перевозки грузов, к которым, судя по всему, теперь относили и нас.

Первым внутрь затащили меня. Двое местных охранников в броне с закрытыми забралами шлемов, действовали слаженно, было видно, что эту процедуру они выполняли не в первый раз. Меня попросту кинули на койку, без грубости, но и без малейшей заботы, как кидают мешок с песком. Пристегнули запястье к решётке коротким наручником, а уже после этого сняли и забрали кандалы, в которых я пришёл в себя.

С Бари поступили точно так же — только в его случае наручник защёлкнули на решётке дважды, будто не доверяя одной точке крепления при такой массе.

Разница была лишь в одном. Бари вошёл в клетку сам.

А я в это время пока осматривался. Хотя, по сути, осматривать было почти нечего. Две совсем неширокие койки располагались по краям отсека, а между ними тянулся узкий проход — от силы шаг в ширину, ровно столько, чтобы протиснуться, не задев коленями решётку. Койки крепились к боковым перегородкам, которые находились уже с наружной стороны решётки и отделяли нашу клетку от таких же секций слева и справа от входа. Третья сторона клетки, глухая без единого просвета, была надёжно закреплена к корпусу челнока.

Пока я осматривался, клетку закрыли. Решётчатая дверь с лязгом встала на место, и следом за ней — то ли задвинулась перегородка, то ли это изначально была такая конструкция двери, я так и не успел толком разглядеть механизм, — но проём закрылся, плотно, отрезав нас от коридора и от охраны. Гул шагов конвоиров стих где-то за переборкой. Мы остались вдвоём с Бари.

Я посмотрел на него. Он на меня. Но никто из нас не произнёс ни слова, то ли не находилось нужных слов, то ли обоим казалось, что любой звук здесь может быть услышан не только собеседником. Бари бросил быстрый взгляд на камеру наблюдения под потолком, а затем на свою койку, и в его взгляде читалось нечто похожее на обречённое смирение. Я невольно подумал: как такой здоровяк вообще собирается разместиться на этой узкой полке? Плечи его были едва ли не шире самой койки, а рост — почти на голову выше моего. Впрочем, возможно, ему просто предстояло провести дорогу сидя, свесив ноги в проход, а не лёжа.

Мысли текли дальше сами собой, цепляясь одна за другую. Насколько я слышал, в колонии, заключённых на дальние расстояния обычно перевозили в криокапсулах. Проще говоря, в виде замороженных тушек, аккуратно уложенных в ряд где-нибудь в трюме, без единого шанса на побег или бунт по дороге. Дёшево, надёжно, и совершенно не требует конвоя. А нас замораживать, судя по всему, не собирались. Иначе логичнее было бы сделать это ещё на территории колонии, в специально оборудованном блоке, а не тащить живыми на борт челнока. Это могло значить только одно: перевозить нас должны были не так уж далеко. Может, соседняя колония, а, возможно, орбитальная станция. В любом случае ничего не предвещало длительный анабиоз и долгое путешествие.

— Не знаешь, куда он нас отправляет? — неожиданно спросил Бари, и его низкий хриплый голос прозвучал в тесном отсеке неожиданно громко.

В ответ я тяжело вздохнул и ответил:

— Спрашивал у начальника. Не говорит…

— Понятно, — сказал Бари и замолчал, снова уставившись куда-то в пространство перед собой, то ли на решётку, то ли сквозь неё.

Вот что ему могло быть понятно? Мне вот было совершенно ничего не понятно. Куда нас везут, зачем везут именно вместе и, главное, почему вообще с ним, с разумным, с которым нас, по всем законам этой колонии, полагалось держать как можно дальше друг от друга.

После этого Бари снова посмотрел на камеру наблюдения под потолком — на этот раз чуть дольше, чем в первый раз, будто хотел удостовериться, что камера действительно фиксирует каждое наше движение.

Сам я тоже не был настроен на разговоры с ним. Да и о чём, я мог говорить с разумным, которого судьба и чужая воля затолкали в одну клетку со мной? Ведь я отлично помнил выстрел из бронетранспортёра, когда он хотел меня прикончить. Поэтому сейчас нам нечего было сказать друг другу, и мы оба молчали, погружённые каждый в свои мысли.

Бари тем временем оставил осмотр клетки рядом за моей спиной и теперь тщательно изучал пол нашей клетки. А там действительно было на что посмотреть, рифлёный металл, испещрённый царапинами от бесчисленных подошв, заключённых, транспортируемых здесь до нас. А я «огромным» интересом разглядывал потолок. Тусклые плафоны, толстый жгут кабель-канала, тянущийся вдоль всей секции, и защищённый объектив камеры, вмонтированный в углубление за решёткой, надёжно, чтобы никто из перевозимого «груза» не смог случайно повредить чем-то вроде ноги, если, конечно, сможет сильно постараться и пристёгнутым к решётке достать ногой до камеры под потолком.

Одним словом, ситуация между нами совсем не располагала к душещипательным беседам.

Зато, когда я прислушивался, было хорошо слышно. За дверью, за глухой переборкой отсека, время от времени разносились шаги тяжёлые, мерные, судя по ритму и характерному лязгу подошв по палубе, охранников в броне, чей шаг заметно отличался от лёгкого перестука приводов дроида, время от времени катившегося мимо по коридору. Иногда доносился негромкий гул электромоторов, иногда приглушённый скрежет решётчатой двери где-то дальше по борту, слишком похожий на тот скрежет, который раздался, когда закрывали дверь за нами. Судя по этим звукам по голосам, по шагам, по коротким командам, которые долетали обрывками сквозь металл переборки, мы вдвоём были уже далеко не единственными заключёнными на борту. Где-то в глубине этого же коридора за такими же решётками, сидели ещё заключённые.

Невольно вспомнилась та самая камера службы безопасности станции, куда я попадал недавно и уже не в первый раз, серые исцарапанные стены, ржавый умывальник, ледяная вода. Тогда я тоже вслушивался в звуки за дверью, пытаясь угадать по шагам и голосам, что меня ждёт дальше. Разница была лишь в одном. Тогда я точно знал, где я нахожусь, и кто меня туда посадил. А сейчас я ничего не знал. Неизвестный челнок, неизвестная транспортная компания, и неизвестное место, куда нас отправляли. Всё это составляло слишком много неизвестных.

Неожиданно дверь нашей секции с лязгом откатилась в сторону, и на пороге, перекрывая собой почти весь проём, возник Кардай. Его лицо, то самое, что ещё недавно, во время моего пребывания в медчасти колонии, сохраняло маску казённого равнодушия, теперь исказилось нескрываемой злобой. Желваки на скулах ходили ходуном, ноздри раздувались, а глаза буквально сверлили меня сквозь прутья решётки. Через решётку он посмотрел на меня с такой ненавистью, что, будь его воля, наверное, испепелил бы взглядом на месте. За его спиной, чуть позади, замерли трое охранников, возможно, это были те же, что тащили меня сюда.

— Сидишь? — спросил Кардай, обращаясь явно ко мне, и в голосе его звенело плохо скрываемое раздражение.

— А что, прыгать надо? — огрызнулся я в ответ, не удержавшись колкости. У меня появился самый простой замысел и расчёт. И чем сильнее я его разозлю, чем меньше он будет думать, и может высказать на эмоциях, что здесь происходит на самом деле.

— Вот из-за него всё! — зло высказался Кардай, повернув голову к охранникам за спиной, словно ища у них поддержки.