— Да ладно тебе, Кардай, — лениво отозвался один из охранников, тот, что постарше, со скучающим лицом. Он привалился плечом к переборке коридора. — Мы за его доставку отвечаем. Так что остынь и не порти воздух почём зря.

— Да, Кардай, — подумаешь, слетаем с ними и вернёмся, — добавил второй, помоложе, пожав плечами так беспечно, будто речь шла о рутинном рейсе за грузом, а не о конвоировании опасных заключённых в неизвестном направлении. — Слетаем, проветримся, а потом вернёмся. Делов-то.

— У меня были другие планы на эту неделю, а сейчас всё накрылось, и всё из-за него, — зло бросил Кардай, ткнув в меня пальцем.

Невольно усмехнулся в ответ. Планы у него были, значит. Какие могли быть планы у надзирателя колонии? Увольнительная, кружка дешёвого пойла в местном баре, свидание с очередной девицей из клуба? Что бы это ни было, мне, признаться, было решительно всё равно, чьи планы полетели к чертям из-за моей персоны. Своих забот хватало с избытком, и главная проблема сидела, напротив, и с явным интересом наблюдала за нами.

— Ну что, всех погрузили? — раздался со стороны трапа новый голос — деловитый, хрипловатый, принадлежавший, судя по всему, подошедшему сзади пилоту или капитану судна. Я скосил глаза, насколько позволяла решётка, и различил невысокую жилистую фигуру в потрёпанном лётном комбинезоне, с нашивками неизвестной мне транспортной компании на плече и планшетом в руке, он постоянно поглядывал куда-то в сторону кормы, сверяя какие-то данные на планшете.

— Всех погрузили, — отозвался один из охранников, тот, что постарше.

— Тогда вылетаем. У нас график, и от него мы уже отстаём — коротко бросил пилот, не тратя времени на любезности, и, судя по звуку удаляющихся шагов, уже развернулся и ушёл в сторону кабины, где его дожидались собственные заботы по подготовке к вылету.

— Полетели, — зло процедил Кардай, шумно втянув воздух через ноздри, словно пытаясь этим напугать меня. Взгляд, которым он одарил меня напоследок, был красноречивее любых слов. Он явно предпочёл бы, чтобы меня оставили подыхать в карцере колонии до окончания срока, а не тащили куда-то за счёт корпорации.

— Тогда займите свои места, — велел другой голос, явно кто-то из экипажа корабля, и трое конвойных сразу начали двигаться по коридору в сторону грузового отсека челнока.

Дверь к нам Кардай закрыл неохотно, с явным удовольствием напоследок хлопнув наружной створкой. Вот только я был уверен, что это было показной бравадой. Он никогда бы не рискнул зайти к нам с Бари в узкую клетку, смелости бы не хватило.

А затем я почувствовал, как под ногами едва заметно завибрировала палуба, это где-то в недрах корпуса начали оживать двигатели челнока, и низкий, утробный гул начал медленно увеличиваться.

Челнок готовился к вылету.

Затем послышался характерный лязг убираемых аппарелей и щелчки фиксаторов посадочных опор, освобождающих корпус от сцепления с грунтом. Челнок ощутимо качнулся, и я на мгновение вцепился свободной рукой в край койки и покосился на Бари. Тот сидел неподвижно, чуть склонив голову набок, будто прислушивался к чему-то своему то ли к тем же звукам двигателей, то ли к собственным мыслям, спрятанным за непроницаемой маской.

Крупные ладони здоровяка спокойно лежали на коленях, но пальцы то и дело едва заметно сжимались, выдавая напряжение, которое он старательно пытался скрыть. Заметив мой взгляд, он вопросительно повёл бровью, но ничего не сказал, просто чуть заметно мотнул головой в сторону потолка, туда, где находилась наблюдательная камера, намекая без слов: «Что за нами явно следят».

В ответ я тоже едва заметно кивнул. Не хуже его понимал, что нас не просто так посадили вместе. Ждут наших разборок и того, что мы в запале наговорим друг другу. Но у меня был и другой вопрос, который волновал меня не меньше других. А чего мне ждать от него? Мы находились слишком близко, чтобы спокойно спать. Он мог спокойно дотянуться до моей шеи, а я сильно ослаб.

Мы отрывались от поверхности планеты медленно, тяжело, с той характерной вибрацией, что всегда сопровождает набор высоты перегруженным транспортным судном, унося нас с Бари прочь от единственного места, которое я хорошо изучил, но которое не стало мне домом. Куда именно нас везли и что ждало впереди, я не знал.

Гул двигателей, до этого казавшийся рычащим существом где-то под полом, начал меняться. Сначала он стал глуше, потом ровнее, потом и вовсе превратился в едва слышную вибрацию, разлитую по всему корпусу челнока. Койка подо мной перестала вжимать меня в себя, и я ощутил лёгкость в животе, которая появляется только в случае, когда набор высоты закончился, и мы вышли на орбиту.

Бари так и сидел неподвижно, вцепившись широкими лапищами в решётку, и смотрел в одну точку — куда-то в переборку, будто там был написан ответ на все вопросы разом. Гравитация вскоре явно поменялось, мне сразу стало легче. Судя по всему, что мы вышли на орбиту, и у меня в голове три варианта отпадали сами собой. Так как не было смысла тащить меня с поверхности планеты на орбиту, а потом возвращать обратно на планету. В голове у меня оставался всего один вариант — это флот. Флот и флотская СБ.

Честно говоря, возвращаться к ним я совсем не хотел. Одна мысль о знакомых коридорах, в местной службе безопасности, вызывала во мне что-то среднее между тошнотой и сильным отвращением. Но, судя по всему, выбора у меня как раньше не было, так и не предвиделось.

Сейчас пристыкуемся к станции, и меня передадут им с рук на руки, как посылку с пометкой «осторожно, опасен». Если сбш-ники не врали насчёт Пилигрима, а врать они запросто могли, она имеет прямое отношение к контрразведке Империи. А с контрразведкой Империи ни один разумный в здравом уме связываться не захочет.

И уж тем более не захочет с ней связываться мелкая корпорация вроде «Гармонии» — эти ребята предпочитают не отсвечивать, поэтому все их обещания я мысленно списал в утиль ещё при наборе высоты.

Успел в голове прокрутить только нашу встречу, а также начал гадать насчёт количества встречающий меня сбшников. Успел даже состряпать для лейтенанта, который по идее должен был меня встречать, целую «приветственную» речь язвительную, чтобы запомнил надолго. Я уже видел его вытянувшееся лицо, когда скажу ему. Даже репетировал первую фразу про себя.

И тут челнок неожиданно начал ускоряться.

Не как при взлёте, а плавно и неотвратимо, будто кто-то там, в кабине вдавил педаль газа в пол. Меня снова вжало в койку, на этот раз не так сильно, как при взлёте, но достаточно, чтобы речь для лейтенанта вылетела у меня из головы вместе с самим лейтенантом.

По моим ощущениям, примерно через час стало окончательно понятно. Никакой стыковки со станцией не будет. Мы явно удалялись от планеты и от станции, и я, признаться, обрадовался этому куда больше, чем следовало бы разумному, которого как бандероль транспортируют в неизвестном направлении.

И тут же, будто в противовес, меня посетила совсем другая мысль. А ведь без согласия опекуна меня вообще нельзя никуда переводить. Я ведь по-прежнему не совершеннолетний, а значит, я несовершеннолетний подопечный флота, и любое перемещение такого груза требует подписи ответственного лица моего опекуна.

Значит, подпись у них уже есть. Или её сочли ненужной.

Мне вспомнилась наша последняя встреча. Ему тогда серьёзно досталось, но я не знал, дотянул он до капсулы или нет.

Он что, умер? — подумалось мне.

Он точно оставался в живых, когда мы заехали в челнок. А потом был полёт на станцию с приличной перегрузкой. И выглядел он тогда совсем не очень. Ранения были тяжёлыми, но не смертельными, как мне казалось.

Жаль, если он всё-таки умер. У кого я теперь стану красть бластер? Да и невезучий он какой-то. В прошлый раз я его с трудом выволок из-под обстрела, а в этот, когда мы виделись в последний раз, ему досталось ещё серьёзнее.

Похоже, он действительно не дотянул до капсулы, как я тогда не старался.

Значит, опекуна у меня больше нет. И это значит меня, отправили без согласия флота, без его подписи, без всей этой бюрократической волокиты.