В Гленморе Мак-Бри принадлежал основательный дом в три этажа. Как объяснил мне по дороге капитан, изначально дом был одноэтажным, но со временем его достраивали.

— Так что фундамент и первый этаж его, — закончил Мак-Бри, — помнят ещё Вильяма Уоллеса и Роберта Брюса.

Встречали нас два молодых человека. Один гренадерского роста с короткими каштановыми волосами. Он широко улыбался Мак-Бри и, казалось, готов был прямо сейчас заключить его в объятия, мешало только моё присутствие. Второй ниже ростом, на фоне приятеля кажущийся даже несколько щуплым, светлые волосы его были подстрижены ещё короче.

— Привет, молодые люди! — весело сказал им Мак-Бри. — Это, Роберт, тот самый капитан Суворов, о котором я писал тебе.

Светловолосый молодой человек подошёл ко мне и долго глядел в глаза.

— Значит, это вы убили моего отца, — сказал он. — Давно хотел посмотреть на вас.

— Была война, — ответил я, — которую сейчас называют большой ошибкой. Так что в этом повинны скорее немцы.

Он кивнул, и капитан представил мне своего сына, Карла Мак-Бри. Он держался куда веселее своего кузена, хотя было видно, что на его отношение ко мне легла тень, вызванная смертью родственника.

Войдя в дом, я обнаружил, что он также ничем не отличается от домов в любой другой стране. Хотя бы и России.

Мы расселись на одной стороне длинного стола. Служанки принесли еду, и мы с капитаном отдали должное ей и местному пиву. Ну, а после обеда, в большой зал вошли волынщик и несколько музыкантов. И начались танцы. Казалось, шотландцы зависают в воздухе, лихо отбивая при этом каблуками. Пришли и молодые девушки, и меня затащили в какой-то простой танец, которому обучали на ходу. Я путался и весьма криво махал ногами, вызывая взрывы смеха у собравшихся представителей клана Мак-Бри. Но смех этот был не обидным.

А когда сын капитана, Карл Мак-Бри, встал вместе с сыном Хэмфри, Робертом Мак-Бри, на танец, восходящий к временам воспетого Шекспиром Макбета, где надо было отплясывать на сложенных крестом палаше и ножнах, я шагнул к Роберту и сказал:

— Роберт, — я протянул ему палаш, — это меч твоего отца. Я приехал сюда, чтобы вернуть его в ваш клан. Только не советую впредь снимать его со стены.

— Почему? — спросил у меня молодой человек на вполне сносном французском.

— В Испании один паладин рассказал мне легенду о мечах, что напились крови людской и теперь превращают людей в безумцев. Не знаю, правда ли это, но иногда мне кажется, что я не могу совладать с ним.

— А может и так, — заметил капитан Мак-Бри. — Он ведь был выкован, чтобы убивать красномундирников, потому и попал в руки к Суворову. Меч ведь не разбирает, что мы сами стали теперь красномундирниками, верно?

— Но ведь негоже вешать славный меч на стену, — сказал самый пожилой представитель клана.

— Войны пока нет, — беспечно отмахнулся Карл Мак-Бри, — а когда придёт что-нибудь придумаем. Верно, отец?

— Это решать теперь Роберту, — ответил капитан. — На будущую войну он возьмёт этот палаш или оставит его висеть на ковре. Тем более что воевать нам теперь плечом к плечу с вами, против Бонапарта, а ни один лягушатник не одолеет шотландца в рукопашной.

После налёта на Лондон немецких дирижаблей наш государь разорвал дипломатические отношения с Францией. Хотя было понятно, что это лишь формальный повод, наглость Бонапарта, требующего всё новых войск для поддержки его Великой армии, готовящейся к десанту на Альбион, перешла всякие границы. Особенно же возмутило государя, как поведал мне Ахромеев со слов графа Черкасова, что немцы, вновь сменившие сторону, снова ставшие союзниками Бонапарта. Воевать плечом к плечу с тем, кто бомбил Лондон и убивал без счёту мирных жителей, в русской армии никто не хотел. Так что дело явно шло к войне с Францией.

— Но сколько бы мы не воевали вместе, — мрачно произнёс Роберт Мак-Бри, — Британии и России не по пути.

— Отчего же? — поинтересовался я.

— Двум великим империям скоро станет тесно, — ответил молодой, но весьма рассудительный шотландец, — и придёт время для новой войны.

И я отлично понимал, что в его словах велика доли истины.

Первый бой. Я часто представлял его себе. Не в деталях, нет, без крови, порохового дыма и криков. Я воображал как отличусь, захватив вражеское знамя или со своими людьми отразив атаку кавалерии. Особенно хорошо представлял награждение меня любимого за отвагу в сражении георгиевским оружием, а то и орденом. Четвёртой степени, конечно, зачем же зарываться? Кто же даст прапорщику, чей отец, к тому же, проворовался и пустил себе пулю в лоб, больше?

Как же далеки мои ожидания оказались от грубой реальности. Началось с того, что роту, в которой я служил под началом капитана Губанова, отрядили охранять тылы, так что, по идее, нам и вовсе не пришлось бы принимать участья в сражении. Второй прапорщик нашей роты Петька Большаков, как и я, рвался в бой, то и дело, хватаясь за рукоять шпаги, остальные же офицеры, люди более опытные, были скорее рады такому назначению.

— Кровь пролить за Отчизну ещё успеешь, Серёжа, — хлопнул меня по плечу поручик Федорцов. — А пока есть возможность поглядеть на сражение с весьма удобной позиции. — Он взмахнул рукой, словно обнимая поле боя, где заняли позиции наша и британская армии.

Тысячи человек замерли на поле боя, ожидая команды генералов, чтобы начать калечить и убивать друг друга. Обрусевший шотландец Барклай де Толли во главе Северной армии готовился принять на себя удар Британского экспедиционного корпуса, командовал которым Джон Хоуп, британский генерал, отличившийся в Египте. Теперь же генеральный штаб отправил его покорять других «варваров». Нас, русских. Вот только не справиться золотому льву с двуглавым орлом.

— Смотри, смотри, Серёжа, — рассмеялся поручик Федорцов. — Я в свой первый бой почти ничего не разглядел…

— Да, да, да, — оборвал его подпоручик Антоненко, закадычный приятель Федорцова. — Все мы не раз и не два слышали о том, как ты, Фёдор, героически оборонял в батарею при Эйзенхюттенштадте, весь в дыму и вражьей крови.

— Прекратить разговоры, господа офицеры! — прикрикнул на нас капитан Губанов. — Довольно прохлаждаться. Занять посты по боевому регламенту.

— Первый взвод, стройся! — зычным голосом скомандовал Федорцов.

— Второй взвод, стройся! — вторил ему Антоненко.

— В три шеренги! — уточнил приказ капитан Губанов. — Первый взвод на полсотни шагов впереди и слева от второго.

— В три шеренги!

— Первый взвод вперёд и влево! На полсотни шагов!

— Слушай команды! — закричали унтера, торопя солдат. — Вперёд! Шагай, молодцы!

Я присоединился к своим людям, заняв место в строю. Сильный ветер трепал полы мундира, грозил сорвать с головы кивер, так что я поспешил застегнуть подбородный ремень, ведь без головного убора в строю стоять нельзя.

— Теперь и на сражение не поглядишь, — посетовал Федорцов. Я служил в его взводе. — Только послушать и получится.

Мы простояли около получаса, когда раздались звуки начинающего боя. Первыми, как сообщил мне поручик, «заговорили» 16-фунтовые «единороги» и 12-фунтовые орудия, посылавшие ядра на расстояние в тысячу с лишним шагов. Англичане ответили тем же, правда, огонь они вели куда менее интенсивный, ведь пушек у хоупова экспедиционного корпуса было гораздо меньше. Не успели затихнуть отзвуки первых залпов, как ударили барабаны.

— Двинулись британцы, — откомментировал поручик Федорцов. — Можно по брегету время засекать, через восемь минут дадут залп по нашим.

— Эх, были бы мы там. — Я до хруста сжал пальцы на рукояти шпаги.

— Не бойся, Серёжа, — уже серьёзно произнёс поручик Федорцов, — войн на наш век хватит. С лихвой.