С каменными снарядами он связываться не стал. Уж больно долго их тесать. Керамическое ядро, оно куда проще. Естественно, получается легче. Но, с другой стороны, кирпич, летящий со скоростью более двухсот метров в секунду, это куда как серьезно. Здешние корабли толстых бортов не имеют. Так что хватит за глаза.

Он уже пристрелялся, а потому попал первым же выстрелом. Ядро угодило в ограждение площадки. Самому стало интересно, и он вооружился подзорной трубой. В разные стороны брызнула щепа, возникло рыжеватое облако от разлетевшейся на куски керамики. Хм. А ведь получился эдакий разрывной снаряд. Осколки достали сразу троих ромеев. Причем, похоже, что прилетело им куда как знатно и синяками там не отделаются.

Этот успех воодушевил Романова, и он возобновил обстрел с прежней методичностью метронома. Близко не приближался, стреляя с почтительного расстояния. Как результат, сказывался разброс орудия. С этим ничего не могли поделать его феноменальные память и глазомер, копилку которых он увеличивал с каждым выстрелом. Минимум половина ядер летела мимо цели. Но те, что попадали, неизменно наносили повреждения и потери в личном составе. Результат скученности экипажа.

Правда, несмотря на оптимизм, высказанный Гордеем, Михаил не видел возможности взять ромеев на абордаж. Потери они, что и говорить, понесли знатные. Но их все еще оставалось достаточно много. И в руках у них не зубочистки. Точным попаданием удалось разрушить одну баллисту, но три другие и все «скорпионы» были исправны. К тому же не стоило забывать о сифоне с греческим огнем. Словом, захватить дромон наличными силами это та еще фантастика.

Тем паче, запас ядер практически вышел. Да и с газом не все так уж благостно. Остался последний баллон. Генерировать его не проблема, но на это необходимо время. Пришла пора более радикального подхода. Имелся у Михаила в запасе эдакий фаустпатрон. Керамическая емкость на конце большой стрелы, ну или копя, древко которой укладывалось в соответствующий поддон. Масса снаряда выверена. Поджигай и стреляй. Скорость не столь велика, чтобы сбить пламя. Керамика толще, чем на стрелах, но и биться ей не о человеческое тело, а о дерево. Работает на раз. Проверено.

В борт попал уже вторым снарядом. Третий угодил на палубу. Порядка трех литров греческого огня тут же вгрызлись в хорошо просушенное дерево. Ну и на людей попало, как же без этого. По кораблю заметались несколько живых факелов. Их роняли на палубу, старались сбить пламя, используя песок. Ромеи давно уже пользуют эту смесь, так что способы борьбы с нею им известны.

Один бедолага не выдержал и бросился в воду. Зря. Оставайся он на судне, и у него был бы шанс уцелеть. А так не будет ему покоя, пока не захлебнется и не отдаст богу душу. Этот средневековый напалм прекрасно горит в воде.

Надо отдать должное Досифею, он пытался спасти корабль. Только бесполезно это. Если на палубе еще были шансы, даже несмотря на то, что горящая жидкость затекала в щели, то с попаданием в борт он поделать ничего не мог. Ее ни смыть, ни соскоблить. Пламя разрасталось с катастрофической скоростью.

Наконец команда начала спасаться, бросаясь за борт, чтобы вплавь добраться до берега. Вполне возможно, если избавиться от всего лишнего. Правда, грести придется долго, но шансов уцелеть куда больше, чем оставаясь на объятом пламенем судне.

Плохой из Досифея капитан. Тот по традиции должен покидать корабль последним. Хотя, скорее всего, такая традиция еще не зародилась. На корме спустили большую лодку, в которую сошли офицеры и с десяток моряков.

— Егор, правь на ту лодку.

— Понял, — отозвался кормщик.

Сопротивляться ромеи не стали. Понимали всю бесполезность такого шага. Но и Михаил не стал миндальничать. Отдал приказ, и пограничники в момент расстреляли всех, находящихся в лодке. Кроме Досифея, которого подняли на борт.

— Как вы посмели напасть на корабль империи! — тут же возмутился тот, едва оказался на борту ладьи.

— Почему ты погнался за нами? Только не ври, что просто проплывал мимо. Ответишь честно, и я тебя не убью, — покачав головой, в свою очередь поинтересовался Михаил.

— Ты нарушил волю императора.

— Он пообещал награду за мою голову?

— Н-нет.

— Ясно. Значит, решил выслужиться. А как ты узнал меня? Ты ведь был достаточно далеко.

— Паруса на твоих кораблях. Я такие больше нигде не видел.

— Вот, значит, как, — хмыкнув, произнес Михаил.

Сказано это было так, что не оставалось никаких сомнений — Досифея не отпустят.

— За меня дадут большой выкуп. Ты же знаешь, наш род богат и влиятелен, — поспешил заверить аристократ.

— А зачем мне оставлять за спиной еще одного обозленного врага, — пожав плечами, произнес Михаил.

— Неужели ты думаешь, что мой род спустит тебе это?

— Твой род и ты лично не простите мне вот это твое поражение, вне зависимости от того, отпущу я тебя или нет. Так что, если кто-то из рода Мелиссин и будет стоять над моим трупом, это будешь не ты.

— Ты обещал оставить меня в живых.

— Господи, Досифей, ты же ромей. Вы помните о своих обещаниях только до той поры, пока это вам выгодно. И ты сейчас хочешь подцепить меня на такую дешевку.

— У тебя нет чести, — вскинув подбородок, гордо заявил аристократ.

— Возможно, — вновь пожал плечами парень.

Приставил нож к горлу того, кто еще недавно хотел забрать его жизнь, и совершенно равнодушно полоснул по нему. После чего коротким толчком отправил его за борт.

— Ставьте паруса и на весла. Нужно догонять наших, — приказал Михаил.

Сам же с расчетом пушки полез в трюм за печью и березовыми полешками. Нужно восполнить в баллонах запас газа. А то мало ли что еще стрясется. Путь-то неблизкий.

— Здравствуй, уважаемый Геласий, — окликнул Михаил проходящего мимо мужчину.

Вид у того был недовольный и задумчивый. Да оно и понятно. Кому понравится, когда тебя отвлекают от любимого дела, да еще и тычут при этом носом, поучая, как именно надлежит поступать, что делать можно, а чего нельзя ни под каким предлогом.

Нет, претензии вовсе не к Романову. По-хорошему, они уже больше года не виделись. По отношению к нему скорее удивление, ибо не часто вас на улице окликают те, кого в пределах Царьграда не должно быть по определению. Конечно, на всех углах не выкликали изменника-кентарха Михаила. Но разговоры ходили. А Комнин не больно-то жалует тех, кто воспротивился его воле. И с восшествием на престол он стал только жестче.

Весь негатив был обращен в сторону священников. Только что ему устроил разнос епископ. Мол, что это учудил главный лекарь больницы при церкви Святого Фомы. Человеческое тело создано по образу и подобию Господа. К телам усопших нужно относиться с должной мерой почтения и благочестия. Он же вздумал их расчленять, вываливать наружу внутренности и копаться в них.

Не то чтобы анатомические исследования были под строжайшим запретом, но подобные деяния не одобрялись. Потому и не мог епископ оставить это без внимания, лично наложив на лекаря епитимью. Причем это уже не в первый раз. Церковь, некогда способствовавшая развитию медицины, вот уже несколько веков вставляет ей палки в колеса.

В Константинополе больничное дело поставлено так, как нигде в мире. Это факт. Но верно так же и то, что уже на протяжении четырех веков медицина не развивается. Она замерла на месте, используя накопленный опыт. Отсутствие же прогресса неизменно ведет к регрессу. Качество подготовки лекарей медленно, но неуклонно падает. И в немалой степени этому способствует неодобрение церковью вскрытия тел.

— Михаил? — и не подумал скрывать своего удивления лекарь. — Не ожидал увидеть тебя в Константинополе. Ходят разговоры, что тобой недоволен лично император.

— Императорская милость дело такое. То ты обласкан, то тобой недовольны, а там, глядишь, и вновь все наладилось.

— Хочешь сказать, что снова в фаворе?