Визитёр убрал в ножны шпагу и повернулся к выходу, затем обернулся и бросил:

— Если сих голов упадёт хоть волос, ты пожалеешь, что не отправился в Долину мук прямо сейчас.

Подмигнул и вышел. А в комнату ввалился труп убийцы. Лорд-мэр нашарил под одеждой Знак Господень и пробормотал короткую молитву во спасение своей грешной души.

Я покинул Престон на следующее же утро, отправившись домой. Там меня ждали дела — почуяв волю, разбойники вновь распоясались, однако мгновенно притихли, стоило мне пересечь границу Фарроушира. Брату по прибытии на все расспросы о том, что я делал в столице, я ответил только:

— Алек бы управился и без меня. Но одно дело я всё же сделал и горжусь этим.

Никто всерьёз не воспринимал Роджера графа Руджмонта пока он не высадился с армией, нанятой по уже сложившейся традиции на деньги Адранды, только теперь уже не скончавшегося к этому времени Эжена X, а его сына — Антуана VIII, в полной мере унаследовавшего от отца все его политические таланты и ненависть к моей родине. Бежавшего после разгрома Елизаветы Руджмонта он, принял и, что называется, обласкал, а сейчас даже выделил денег в итак не очень обильной адрандской казне.

Войска встретились у города Боротта, я возглавлял фарроуширцев, выделенных братом из дружины. Как бы то ни было сейчас речь шла не о престоле, а подлинном вторжении, заставлявшим вспомнить покойную королеву Елизавету, дважды предпринимавшую подобные действия. Как и все страндарцы, мы стояли в центре войска, рядом его величеством и гвардией. Как всегда, Алек решил сам пойти в бой, как бы не отговаривали его сановники, и официально — иного слова не найдёшь — пригласил меня встать рядом с ним. Я столь же официально согласился. На левом фланге стояли фиарийцы, возглавляемые де Мальвуазеном, на правом — тяжёлая конница северян, эрландеров и берландеров, отличавшихся почти дикой жестокостью и преданностью лично Алеку.

Затрубили горны, ударили барабаны и мы двинулись друг другу навстречу. Однако в звуках вражьих труб мне почудилось нечто странное, но я не придал этому никакого значения. Лошади набирали смертоносный разгон, копья опущены, все готовы к бою. Мы врезались во вражий строй, ломая копья об адрандцев, выхватывая мечи. В общем, всё как обычно, за исключением одного — весь левый фланг полностью перешёл насторону Руджмонта, а половина правого заняла какую-то странную выжидательную позицию, из-за чего оставшиеся верными Алеку северяне кинулись на своих братьев, осыпая их проклятьями, и правом фланге нашего войска завязалась собственная битва — между своими. В довершение всего, граф Керсби, командовавший резервом, который должен бы ударить, не двинул свои войска.

— Предательство! — зло прохрипел Алек, опуская меч. — Все предали меня! Ну да, Баал с ними, пускай я умру, но этого ублюдка, Руджмонта, я утащу за собой в Долину мук! За мной, друзья! За мной! Все, кто предан мне!!! ВПЕРЁД!!!

— Я с вами, государь, — бросил Алек, хлопая себя кулаком в латной перчатке по наплечнику, — за предательство моих соотечественников я отплачу своей и адрандской кровью!

— Я тоже, — белозубо усмехнулся Хемфри, предпочитавший шлемы без забрал, — пора мне занять приготовленное в Долине мук местечко.

— А ты, Эрик? — спросил меня Алек.

Я лишь отсалютовал ему мечом и дал коню шпоры, устремляясь навстречу смерти, плечом к плечу с королём, сюзереном и когда-то, другом.

Человек со множеством имён и прозвищ, более известный всё же как Виктор Делакруа смотрел на то, как над главной башней королевского дворца возносится новый флаг с двумя львами рампан — белым и золотым. Как в былые времена. Он ничего не узнал ни о Вороне, ни о том, что сталось с Мартином де Муньосом и как он стал Сиднеем Лосстаротом. В общем, полное фиаско и несколько зазря потраченных лет. Вот только даже самому себе Делакруа ни за что не признался бы, что не покинул Страндар задолго до этого дня лишь по одной причине. На острове не было капища Килтии и он чувствовал себя вполне нормально, в то время как возвращение на материк означало бы для него только новые мучения от невозможности обладать мощью, буквально лежащей у него под ногами. Но хватит уже жалеть себя — вечно здесь он просидеть не может, пора и честь знать.

Будь ты проклят, Сидней Лосстарот! И будь проклято его неуёмное честолюбие, заставившее его ступить в поток огня!

— И куда мы теперь? — спросил стоящий за спиной Делакруа Рыцарь Смерти.

— В Салентину, Хайнц, — не думая, бросил тот, — поищем счастья в Стране поэтов[262].

Никто точно не знает за что именно и когда нас, студентов Веронского университета, прозвали «Короли ночной Вероны», но как бы то ни было, он был прав. Вот уже много лет с нами опасаются встречи самые отпетые представители преступного мира Вероны. Еще бы, кто осмелиться связываться с ордами вооруженных шпагами, рапирами или, на худой конец, длинными кинжалами, разгуливающих вечерами по улицам, горланя свое неизбывное «Короли ночной Вероны, нам не писаны законы…»? Нет уж, кого-кого, а идиотов среди нашего криминала не водилось — не выживают, бедные.

Так и бродили мы, веселясь и не думая о делах мирских и скорбных, которые ждут нас за тяжелыми створками университетских ворот. Лишь один паренек лет пятнадцати по имени Паоло Капри казался лишним в нашей развеселой кампании. Он был странноватым и нелюдимым, мало общался с нами и не спешил вступать в Студенческое братство — негласная, но одобряемая ректоратом университета, организация, поддерживающая отстающих (причем во всем, от сессий до пирушек по поводу их удачной сдачи). Паоло предложили вступить, он как-то вяло согласился и более в иерархии Братства не двигался, так и оставаясь простым неофитом[267], хотя обычно к тому времени студент уже становился полноправным буршем, сдавая наш нехитрый экзамен. Я вот, к примеру, скажу без лишней гордыни, на третий год обучения в университете уже числился заправским вагантом из-за умения владеть шпагой и рапирой, которому меня учил не кто иной, как сам Данте Фьеско граф Риальто, прозванный «Шпага Баала», и подлинной любви к разгульной студенческой жизни. Но не только в инертности Паоло было дело — его все презирали, а кое-кто открыто ненавидел, в том числе и наш лорд-прелат-декан Джаккомо Чиано, хотя раньше никто не мог заподозрить его в пристрастном отношении к кому-либо из братьев-студентов. Казалось, один только я ничего не имею против несчастного Паоло и единственный кто не придумал бы ему какое-нибудь обидное прозвище. В этом, к слову, в свое время состязались практически все неофиты и большая часть буршей, на кону даже стояла внушительная сумма, кажется, сотни в полторы.