– Господин? – Подлетел к нему бедно, но опрятно одетый молодой парень, – позвольте помочь! Я хорошо знаю порт и славный город Гамбург, и готов…

– Уйди, – в трущобах Лондона и Нью-Йорка попаданец пробыл не так много времени, но научился за это время распознавать типажи. Типичный мошенник на доверии. Чтобы не разговаривать долго, Фокадан постарался вложить во взгляд весь трущобный и армейский опыт.

– И-извините! – Мошенник отпрыгнул, мгновенно покрывшись бисеринами пота, – извините, что побеспокоил, господин!

Быстро отбежав, абориген что-то зашипел таким же мутным оборванцам, окружившим немногочисленных пассажиров, сходивших с судна. Немецкий Алекс знал отлично, но это какой-то жаргон, так что успел разобрать только:

– Мокрушник.

– Перестарался, – констатировал парень, оглядываясь по сторонам. Носильщиков как-то не наблюдалось, аборигены после слов мошенника мгновенно рассосались… а, вот и носильщики!

Немолодые, явно пьющие мужчины не вызывали особой симпатии, но поскольку на них одето подобие униформы и какие-то бляхи, пришлось доверить свой багаж.

Пассажиры, плывшие на том же корабле, пристроились следом, боязливо оглядываясь по сторонам. В большинстве своём это женщины средних лет с выводками детей.

Фокадан без особой охоты принял на себя ответственность, проводив своих попутчиков за пределы порты и рассадив на извозчиков. Дамы путано благодарили за покровительство и…

– Если бы не вы, Алексис, – наше путешествие вышло бы на редкость унылым, – некогда симпатичная чешка лет сорока, обременённая выводком из девяти детей, особенно многословна, прижимаясь всем телом и… намекая.

Попаданец усиленно не замечал намёков и терпел, отделываясь общими вежливыми фразами. Всего-то и делов, что во время плавания взял на себя обязанности массовика-затейника. Не столько для развлечения дам и детей, сколько чтобы занять себя.

Найдя недорогую гостиницу, долго с остервенением мылся в тазике, уделяя особое внимание волосам. Да уж… скажи кто, что вши станут чем-то привычным… Сколько раз он цеплял их после попадания? В трущобах Лондона почти сразу, в бытность актёром несколько раз. А уж во время войны… вспоминать не хочется.

Отмывшись и переодевшись в чистое, отдал грязные вещи в стирку, он спустился вниз.

– Есть у вас кто-то, хорошо знакомый с Гамбургом? – Осведомился Алекс у худого, будто поеденного молью портье, – не хотелось бы упускать возможность ознакомиться со столь славным городом.

– Конечно, господин! Вам кого попроще или образованного человека?

– Гм… образованного.

Портье подозвал одного из мальчишек, дежуривших в холле.

– Сейчас пригласят герра Шиммельграу, соблаговолите немного подождать. Сей господин работал некогда в архивах города, так что знает немало. Сейчас отошёл от дел, но чтобы не заскучать, проводит иногда экскурсии.

Через двадцать минут подошёл бодрый старичок, крепко попахивающий нафталином и нюхательным табаком, сходу начавший разговаривать весьма непринуждённо.

– Как лектор в универе, – отметил непроизвольно попаданец, – очень вежливо и корректно, но с позиции более знающего и высокопоставленного.

– Работать к нам или учиться, молодой человек? – Осведомился старичок, поблёскиваю любопытными глазами из-под кустистых бровей.

– Учиться, – подтвердил Алекс, – в берлинский Университет хочу.

– Достойно, достойно, – Шиммельграу жужжал что-то, напоминая бойкого шмеля, кружащего вокруг капли варенья, упавшего на стол.

Какое-то невероятное ощущение освобождения накрыло попаданца. Больше никаких забот… ИРА, Кельтика, Береговая Охрана… всё это в прошлом. Оно не ушло безвозвратно, но теперь Алекс снова будет студентом. Как раньше. Как дома.

Потом… видно будет. Возможно, выучится на инженера и будет выдавать на гора одно адаптированное открытие из будущего за другим. Или решит вести тихую жизнь рантье – где-то в Европе или вернувшись во Флориду. Станет типичным представителем богемы, писателем и драматургом.

А пока… пока он свободен. Как раньше.

В лекционном зале тесно, студенты сидят на скамьях плотно, касаясь друг друга локтями и плечами. За кафедрой стоит сам Гюнтер фон Шуппе, один из популярнейших профессоров берлинского университета Фридриха Вильгельма[909] в области точных наук. Хороший математик, физик, механик, а главное – блистательный преподаватель, способный объяснить сложные вещи буквально на пальцах.

Маленький суетливый человечек сомнительного происхождения сильно напоминает обезьянку своеобразной физиономией и несуразной фигурой. Да и в быту, поговаривают, отличается довольно-таки неприятными привычками. Неряшливый, нечистоплотный, неделями не меняющий засаленную одежду, выглядит профессор весьма непрезентабельно. Однако когда фон Шуппе становится за кафедру, то преображается на глазах.

Вдохновенные движения, горящие глаза и хорошо поставленный голос профессионального лектора, почти двадцать лет отработавшего приват-доцентом[910]. Чёткие движения умелого чертёжника, и вот на доске с идеальной точностью нарисована проекция несложного механизма в сопровождении формул.

– Карандаш сломался, – услышал Алекс шёпот позади и передал запасной, не оборачиваясь, не отрывая взгляда от лектора.

– Спасибо, брат студент.

Кивок в ответ, так же не поворачиваясь, фон Шуппе как раз начал чертить интересную схему, весьма ёмко и образно комментируя начертанное.

Учёба в университете образца 1866 года, попаданцу нравилась больше, чем дома. Несмотря на разговоры о Классической советской Школе, преподаватели такого уровня дома попадались редко.

Почитание Европы? Да нет… просто материальная заинтересованность преподавателей. Точно также дела обстояли ныне и в Российской Империи. Сумел заинтересовать студентов, будет посещаемость, а значит – хорошие деньги за лекции.

Проявил себя не только как хороший лектор, но и как видный учёный? Звание профессора с твёрдым окладом от государства, и это помимо денег за лекции от студентов. Звание профессора даётся пожизненно, оклад выплачивался даже в том случае, когда учёный давно уже вышел на пенсию. Неплохой стимул для преподавателей стремиться к совершенству.

Профессор закончил лекцию, и студенты загомонили, обсуждая её. Шуппе окружили, не давая пройти и прося уточнить некоторые моменты. Тот смеялся и отшучивался, отвечая чёткими, отменно выверенными фразами, нередко разбираемыми на цитаты.

Наконец профессора отпустили, без внимания студентов тот снова превратился в карикатуру на человека и пошёл к выходу, нервно вздрагивая от каждого шороха, втягивая голову в плечи. Поговаривали, что в прошлом фон Шуппе хватало неприятных моментов, так что тараканы в голове учёного откормленные. Ну да бог с ним…

Переждав поток, Алекс спокойно собрал записи и вышел за гомонящей толпой. Как обычно, слегка отдельно.

Дело даже не в инаковости попаданца, резко отличающегося от хроноаборигенов. Просто берлинский университет чрезмерно немецкий, с развитой системой студенческих братств. Формируются братства на основе землячеств и политических убеждений – почти исключительно националистических, имперских.

Отношение к славянам в этой среде и без того не лучшее, а уж после совместного демарша России и Франции, Укравших Победу и прервавших объединение Германии, оно стало вовсе уж скверным. Попаданец счёл невозможным вступать в подобные братства. Выслушивать регулярно лекции на тему неполноценности славян и предательстве России желания как-то не возникло.

Пусть его считают Алексом Смитом, но внутри-то он Алексей Кузнецов, и по характеру далеко не Штирлиц. К чёрту.

Поскольку не состоит ни в одном из братств, то и одевается как филистер[911], чем ещё больше выделяется из толпы[912]. Иногда хочется влиться в студенческую тусовку…гулять хроноаборигены умеют не хуже потомков. Но даже если отбросить неприязнь к славянам, остаётся ещё и проблема фуксов[913].