Затем я вспоминаю все то, что привело нас сюда, и гнев, поднимающийся во мне, оказывается настолько яростным и внезапным, что выталкивает слова наружу раньше, чем я успеваю подумать:

— Ты знала, что он жив.

Золотые глаза Сески долго смотрят на меня, не моргая. Непоколебимые. Ни о чем не жалеющие.

— Ты скрыла это от меня. Почему?

«Если бы ты знала, ты бы стала его искать».

Где-то глубоко под слоями ярости я понимаю ее невысказанный смысл: она пыталась защитить меня от него.

Но мне все равно. Я никогда не просила о защите. Я бы и не стала просить, если бы знала, что защита означает лишь ложь, манипуляции и то, что меня оставят в неведении.

— Я до чертиков устала от богов, их драконов и их игр, — говорю я, напряженным голосом, который вот-вот сорвется. — Я никогда не хотела во всем этом участвовать.

Я знаю.

— Так зачем ты пришла ко мне?

Потому что ты позвала.

Я качаю головой.

— Нет. Я не звала.

Образ Эмберфолла снова всплывает в моей памяти. Все горит. Рушится. Мое тело лежит в пламени, корчась от боли — но не физической.

Потому что что-то защитило меня.

— Ты спасла меня в ту ночь, верно? — Этот вопрос звучит как обвинение, мягкий и горький.

Она склоняет свою огромную голову, медленно и осознанно.

— Что ж, ты пришла слишком поздно, — тихо говорю я. — Ты спасла меня, но позволила погибнуть тысячам других. — Я бесполезно борюсь с цепями за спиной. — Тебе следовало дать мне умереть вместе с ними!

Она надолго замирает.

Воздух темнеет, туман сгущается, цепляясь за мое тело мокрым одеялом. Веки тяжелеют, заставляя меня моргнуть. Один, два, три раза, и вот я снова в Халвгейте, наблюдая, как пламя поднимается все выше и выше.

Но на этот раз я не лежу на земле.

Вместо этого я наблюдаю за пожаром откуда-то сверху, в то время как горе и беспомощность разрывают меня изнутри. Мне хочется спуститься, поискать свое тело среди руин, но я обнаруживаю, что не могу, как бы сильно ни старалась. Я кружусь и кувыркаюсь в темноте, то невесомая, то неожиданно тяжелая в следующий момент. Ни равновесия, ни центра. Ни начала, ни конца. Это ужасающее ощущение.

Вот каково это было для меня.

Еще одно тяжелое моргание, и я возвращаюсь в настоящее, судорожно хватая ртом более чистый воздух.

Дрожа, я спрашиваю:

— Как ты меня нашла?

Ты наконец закричала, и тогда я родилась.

Я совсем не помню, чтобы кричала ей.

Но что-то в блеске ее глаз говорит мне, что она не лжет.

«Я защитила тебя от пламени», — говорит она. — «Потом я нашла тебя среди пепла. Это было все, что я могла сделать. И я осталась бы рядом с тобой, когда ты брела сквозь пепелище после — но ты прогнала меня».

Я тоже не помню, чтобы прогоняла ее.

Впрочем, я мало что помню из того, что происходило сразу после той ночи; травма умеет сама решать, чему оставаться, а чему уходить, после чего она хоронит то, с чем не может смириться.

Мое горло сжимается.

— Зачем ты меня спасла? Даже после того, как я отреклась от тебя?

«Надежда».

Я отшатываюсь от этого слова. С цепями на запястьях, с кровью на руках и обломками всего мира, давящими со всех сторон, это звучит так, будто она издевается надо мной.

— Надежда? Какая во мне может быть надежда? — Я делаю яростный шаг к ней. — Посмотри на меня. Посмотри, кто я. Точно так же, как ты смотрела на меня в ту ночь на арене, когда я спросила, что ты видишь, заглянув в мою душу — ты помнишь, как смотрела на меня тогда? Помнишь, что ты сказала?

Туман клубится и сжимается вокруг нас. Мы по-прежнему изолированы, мир погружен в жуткую тишину, но очертания лагеря начинают проступать сквозь пелену.

«Никакого чистого пламени», — произносит она, глядя на меня сверху вниз своими древними, нечитаемыми глазами. — «Только угли».

— Именно. — Я едва могу выдавить из себя слова, пульс стучит в горле. — И что-то изменилось?

Долгое молчание.

«Нет».

Я коротко и пусто смеюсь.

— Тогда все бессмысленно. Мы бессмысленны.

Она ничего не отвечает.

— Скажи мне, что это не так.

На это она тоже ничего не говорит.

— Значит, с нами покончено. Боги, божественные огни, эта связь — все до единого. Я больше не хочу иметь со всем этим ничего общего. — Мой голос срывается, и я ненавижу себя за эту демонстрацию слабости. — Больше ничего общего с тобой.

Туман рассеивается разом, словно задутая свеча. Вместе с ним открывается толпа солдат, которые напирают вперед, перешептываясь и обмениваясь неуверенными взглядами, а некоторые уже тянутся к мечам.

Сеска игнорирует их всех, ее взгляд прикован только ко мне. Она выглядит так, будто собирается заговорить, и все мое тело напрягается при воспоминании о том божественном голосе, который она использовала ранее. Кажется, весь мир напрягается вместе со мной: каждая лошадь в лагере умолкает и замирает; ветер стихает до нуля; костры приникают к земле и начинают гореть слабее противоестественным образом.

Но что бы ни хотела сказать дракон, слушать это мне больше не интересно.

Я разворачиваюсь и бреду обратно к пещере, не оглядываясь.

Глава сорок пятая

Никакого чистого пламени. Только угли.

Эти слова преследуют меня с того самого момента, как Сеска произнесла их впервые. Уже несколько недель я ношу в себе их тяжесть. В холоде и темноте этой пещеры они приобрели особое, жестокое звучание — ведь чистое пламя — это как раз то, что мне сейчас нужно, и в переносном, и в буквальном смысле.

Проходит еще один час в темноте.

Я закрываю глаза, почти бредя от истощения, но сон не идет. Я не пытаюсь долго гоняться за ним; в любом случае, лучше оставаться начеку, если получится.

Широко открыв глаза, я пытаюсь представить, будто нахожусь в самом разгар сорванного задания, и все, что мне нужно сделать, — это пересчитать все заново. Переоценить. Сосредоточиться на том, что я могу контролировать, и разложить по полочкам имеющиеся ответы, вместо того чтобы тонуть в бесконечном болоте вопросов.

Одно откровение особенно упорно крутится в моей голове.

«Я поднаторел в использовании нашей связи для управления драконами в небесах Мурена», — сказал Малахи. А это значит, что в хаотичном поведении драконов, с которым Люциндрис боролась последние недели… виновен именно он. Он подбирался все ближе к столице, ближе ко мне, используя любую силу, которую дает ему метка Пламеннорожденного, чтобы подчинить себе зверей.

Горький смешок срывается с моих губ, когда я вспоминаю начало всего этого — то, как я хотела стать величайшей угрозой, с которой когда-либо сталкивался Муренский король. Я хотела уничтожить Рива изнутри. Добраться до самого сердца его королевства и его драконов и разрушить все до основания.

Теперь эта цель опасно близка к осуществлению.

Я сама дала Малахи силу делать все это, сама того не ведая, и если я не буду сотрудничать сейчас, то рискую тем, что он использует эту силу, чтобы завершить начатое мной слепо и безрассудно дело.

Мрачное горе снова наваливается со всех сторон. Единственное, что мешает ему окончательно поглотить меня — это образ лица Рива. Его голос. Его прикосновение и мысль о том, как опустошительно будет больше никогда не почувствовать его руку в своей. О том, как долго эти руки удерживали все на весу, и как я поклялась помочь ему нести эту ношу.

Я не знаю, как исправить все, что пошло наперекосяк.

Но я должна.

Не ради себя — ради него, ради Кестрел и Арло, ради Брайар и всего того, что осталось в этом мире из того, что я хочу защитить.

Капля за каплей упрямство отступает, пока наконец я не закрываю глаза, обращаясь к Сеске, и не начинаю все сначала.

Поначалу я не говорю ничего по-настоящему важного. Я просто перестаю охранять свои мысли, чтобы она могла найти дорогу обратно, если захочет.