Меч моей матери тяжело, но уверенно лежит в моей руке. Как ни странно, камни на нем не светятся так, как обычно, предупреждая меня о близости дракона; какая бы магия ни была вплетена в клинок, она, судя по всему, не видит в этом драконе угрозы, о которой стоит меня предупреждать.

Но он станет угрозой, если позволить ему жить.

Я колеблюсь лишь мгновение дольше. Мгновение. В следующее я делаю выпад вперед, поднося клинок на дюйм к обнаженной груди дракона, готовясь к сопротивлению чешуи и плоти…

Затем это повторяется снова, точно так же, как и раньше: неприятно горячее ощущение расцветает у меня в грудине, заставляя мое сердце пропустить несколько ударов.

Жар на этот раз не утихает, и все мое тело ссутуливается, словно готовясь к тому, что мое сердце действительно воспламенится. Каким-то образом я удерживаю меч поднятым и нацеленным на цель, хотя мне вдруг начинает казаться, что тяжесть всего мира оседает на его лезвие.

Капля за каплей лес вокруг меня начинает крениться.

Мое равновесие шатается.

Дракон подается вперед, раздувая ноздри. На напряженное мгновение мне кажется, что он может попытаться схватить мой клинок пастью и вырвать его прямо у меня из рук.

Жар в груди усиливается настолько, что я едва могу дышать. Я снова слышу, как Брайар кричит мое имя, а также звуки топающих сапог, преследующих ее.

У меня заканчивается время.

Но как бы сильно я ни старалась заставить себя добить зверя, мое тело отказывается подчиняться.

Я делаю несколько неуверенных шагов назад, а в груди все еще полыхает огонь.

Дракон… следует за мной. С явным трудом он вылезает из воды и бредет по грязи, пытаясь удержать свой взгляд прикованным к моему.

— Что ты делаешь, тупая ты тварь?

Он издает тихий, странный звук, похожий на сдавленное чириканье. Его крылья слабо трепещут, сломанные и бесполезные, разбрызгивая кровь по влажной земле.

Жалкое зрелище.

Думаю, оно пытается вызвать жалость.

Но я чувствую лишь ненависть. Ненависть к этому существу и ненависть к самому себе за то, что у меня не хватает сил просто взмахнуть моим чертовым мечом.

Моя хватка на рукояти меча крепчает. Я хочу попытаться снова, но…

Бесполезно.

Я бесполезна.

— Просто пойди и ляг где-нибудь умирать, — рявкаю я, швыряя грязь в морду дракону. — И оставь этот мир в покое.

Он отшатывается, обнажая на меня зубы.

Голос Брайар прорезает лесную чащу, отчаянный и уже совсем близко. С последним яростным пинком в сторону дракона я поворачиваюсь и бросаюсь ей навстречу.

На этот раз я не слышу, чтобы монстр следовал за мной. Я бегу так быстро, что оно все равно не смогло бы за мной угнаться, — и все же мне по-прежнему кажется, что этого недостаточно. Мир все еще кренится. Мое тело по-прежнему словно горит изнутри. Мои шаги становятся еще более безрассудными и быстрыми, едва не заставляя меня спотыкаться о корни и врезаться в разные деревья.

Столкнувшись с Брайар, я наконец останавливаюсь, чтобы перевести дыхание и оглянуться назад.

Как и ожидалось, там никого нет.

Но запах драконьей крови все еще висит в воздухе, и я не могу выбросить его морду из головы, даже когда палящий жар в моем сердце наконец уступает место ледяному холоду.

К тому времени, как мы возвращаемся домой, уже почти утро.

Мы валимся с ног от усталости, еле держась в седлах. И все же мы находим время совершить наш обычный ритуал — пройти через руины Халвгейта по пути в трущобы, которые мы любовно прозвали Пепелищем.

Халвгейт — город, в котором я родилась. Мне рассказывали, что до того, как Мурен и его драконы захватили империю, это был шумный центр на пересечении исторических торговых путей. Даже когда я росла, это оставался относительно крупный, процветающий город; по крайней мере, дела здесь шли куда лучше, чем во многих других городах нашего королевства Ормит. Гильдия Пепельных Странников тоже пустила свои корни именно в его центре. Мои дедушка с бабушкой были среди ее основателей, решив сделать Халвгейт маяком надежды и связи между всеми четырьмя разрушающимися королевствами.

Большинство утверждает, что именно это и сделало его мишенью.

Именно поэтому пять лет назад — в страшную ночь, которую мы теперь называем Эмберфолом², — на город обрушилась орда драконов, превратившая его в груду обугленных обломков и оставившая в живых менее трехсот человек.

Выживших, которые с тех пор пытаются добыть себе пропитание из пыли и обломков.

Теперь на месте некогда оживленного центрального рынка остались лишь камни. Более двух тысяч белых камней выстроены по всему пространству, отполированы до гладкости и сияют в первых лучах солнца, поднимающегося над далекими холмами.

Большинство погибших обратились в пепел или были изуродованы и расплавлены столь ужасно, что их невозможно было опознать, так что это скорее мемориалы погибшим, чем настоящие могилы. Имена и семейные символы высечены и нарисованы на каждом из них, и метки по центру белых камней заставляют меня думать о глазах. Бесчисленные глаза следят за тем, как я продолжаю жить, делая то, чего они не могут. Тяжесть их взглядов порой становится невыносимой; я просто надеюсь, что заставляю их гордиться мной.

Я подхожу к нескольким камням в самом ряду, стоящим рядом с колючим кустом розы, который упрямо продолжает цвести, хотя большая часть растительности в этой выжженной зоне погибла давным-давно. Здесь меня ждут три имени: Эйден Вейл, Томас Вейл, Малахи Сорн.

Моя мама, мой отец и человек, которого я любил всем сердцем, — все они исчезли в одну-единственную огненную ночь.

Опустившись на колени, я сдуваю пыль с камней моих родителей, а затем склоняю голову в короткой молитве. Кому именно — я не уверена; богам придется за многое ответить, если я когда-нибудь предстану перед ними лицом к лицу. Но я нахожу утешение в этом ритуале, даже если слова кажутся пустыми.

На могильный камень Малахи я кладу несколько пучков вербены, собранных по дороге домой, — таких же цветов, какие он подарил мне в день предложения. Тех самых, которыми я планировала украсить алтарь в день нашей свадьбы.

Моя рука сжимается на левом запястье, где высечен другой важный символ, напротив знака Пепельного Странника на моей второй руке. Этот проще — золотой круг с шестью сужающимися концами, расходящимися наружу.

Это был символ семьи Малахи.

Он носил такую же метку на том же месте, и вместе они служили внешним доказательством связи, что объединяла нас. Тех самых высших клятв, которые мы собирались принести.

И именно поэтому я едва вздрогнула, когда Брайар убила тех солдат прошлой ночью. Почему мне было бы все равно, если бы весь тот лагерь Мурена взлетел на воздух, спалив дотла всех, кто находился внутри.

Возможно, у тех солдат были семьи. Возможно, у них были будущие. Надежды. Планы. Мечты.

Что ж, у меня когда-то тоже были эти вещи.

Но больше нет.

И иногда боль становится настолько удушающей, настолько невыносимой, что мне приходится перекладывать ее на кого-то другого, чтобы не сойти с ума.

У Брайар нет семьи, отмеченной этими мемориалами; она была сиротой еще до той адской ночи, оставленная в тени стен Халвгейта и подобранная Старухой Мартой, а Марта была одной из немногих, кто пережил Эмберфолл. Но она ждет меня, пока я отдаю дань уважения, сидя наступе большого фонтана и приглядывая за лошадьми, которые пасутся неподалеку.

Сам фонтан уже не работает. Чаша, однако, все еще цела, и некоторые жители Пепелища по очереди поддерживают ее в чистоте и следят за фильтрами, чтобы она могла служить емкостью для сбора дождевой воды. Обычно осадков выпадает немного, но прошлая неделя выдалась необычайно влажной, поэтому я набираю воду в свой бурдюк, догнав Брайар.