Осторожно я выполняю его просьбу.

Когда я кладу их на стол перед ним, его взгляд задерживается на цепочке синяков, поднимающихся по моему предплечью. Похоже, он собирается прокомментировать их.

Прежде чем он успевает это сделать, я опускаю рукав рубашки. Однако скрыть следы на шее и лице невозможно, поэтому я заговариваю первой, пока он не принялся разглядывать их слишком пристально. — Даже несмотря на весь тот хаос, с которым ваш город боролся на этой неделе, вы все еще считаете, что праздничный пир необходим?

Он берет один из фруктов и начинает снимать с него цедру. Пахнет отдаленно апельсином, но куда более сочным и ярким, чем всё, что у нас когда-либо было дома.

— Ты же знаешь, как я люблю хорошую… как ты выразилась вчера вечером? Расточительную, гедонистическую вечеринку.

Я прикусываю язык, не желая пока возвращаться к нашей вчерашней встрече. Вместо этого я молча отмечаю методичность, с которой он счищает кожуру с цитруса, аккуратно отмеренные ингредиенты, выстроенные по обе стороны от него, и идеальные полумесяцы выпечки, которые он уже успел сотворить.

— Похоже, вы знаете, что делаете, — замечаю я.

— Удивлена?

— Я бы не ожидала от короля столь приземленных навыков. Зачем утруждаться? У вас есть слуги, которые могут приготовить для вас всё, что угодно, в любую минуту.

— Полагаю, началось всё с необходимости для других; оба моих брата и сестра в детстве были капризными едоками, и повара сходили с ума, пытаясь с этим справиться. Так что я взял на себя труд готовить то, что они стали бы есть. Сейчас они уже не такие привередливые, но я все равно ловлю себя на желании приходить сюда и творить, когда выдается шанс.

— Это приносит вам утешение?

Он кивает.

Это заставляет меня вспомнить о поделках из обрезков, которые я мастерю. О том, что моя тяга создавать вещи не всегда поддается логике, учитывая окружающие меня битвы.

И все же мне не хочется признавать сходство между нами — верить, что у нас есть хоть что-то общее.

— И все же это кажется сомнительным выбором — закатывать вечеринку, если угроза для вашего города действительно так велика, как казалось прошлой ночью.

— Этот праздник отмечают в Муренской столице уже больше века, в память о дне, когда мы короновали нашего первого короля. Предания гласят, что драконы, служившие ему, поднялись тогда в небеса и похитили сияние заката, вплетя багрянец и золото в свою чешую в знак верности цветам нашего королевства. — Он пожимает плечами. — Праздновать — это традиция. И мои люди поддадутся панике, если все не будет идти своим чередом, как всегда.

— Разве они поддадутся панике?

— Думаешь, ты знаешь их лучше меня?

— Нет. — Я снова пытаюсь прикусить язык, но на этот раз безуспешно. — Но вы удивитесь, насколько стойкими могут быть люди, когда все идет не так, как всегда. Даже когда у них отбирают то, что они привыкли воспринимать как должное.

Он останавливается посреди нарезки апельсина пополам.

— Быть может, вам стоило бы время от времени лишать их этих блестящих вечеринок, — продолжаю я, голос сочится едва сдерживаемым гневом. — Или лишать их вообще чего бы то ни было. Это могло бы сделать их — и вас — более эмпатичными. Конечно, в процессе вы бы тоже почувствовали себя неуютно, а мы ведь этого не допустим, верно?

Нож с резким стуком дорезает оставшуюся часть апельсина.

Он с соразмерным, выверенным усилием выжимает сок из половин фрукта и спрашивает:

— Чего ты хочешь, Пепельный Странник? Ты ведь явно пришла сюда с определенной целью.

Я делаю глубокий вдох носом.

Держи себя в руках, приказываю я себе. Я не могу вывалить на него все накопившиеся обиды разом. Мне нужно сосредоточиться на самом важном.

— У нас была договоренность насчет моей подруги, — говорю я. — И прошла уже не одна неделя.

— Согласно подсчетам Гарета, твой прогресс оставляет желать лучшего.

— Вы говорили с ним сегодня?

— Ранее днем, перед встречей с советом. Так что да, мы в курсе всех новостей и твоих неудач.

— Неудач? — Я настолько ошеломлена, что едва могу выдавить это слово. — Это ложь. Я не терплю неудачу. Я делаю всё, что от меня требуют. Она делится своей силой, своим зрением, своей чешуей, и сегодня я слышала ее голос… прогресс очевиден!

Он не отвечает — хотя уголки его губ почему-то слегка опускаются вниз. Намек на сомнение, пусть и едва заметный. Он берет вторую половинку апельсина и спокойно сжимает ее до тех пор, пока от нее не остается сморщенная шелуха.

Мне в голову приходит бесячая догадка.

— Разве он ничего из этого вам не рассказал? — спрашиваю я, хотя никак не могу взять в толк, зачем Гарету было утаивать подобную информацию.

Рив по-прежнему молчит. Все его внимание сосредоточено на отмеривании, смешивании, а затем и на дегустации того, что выглядит как какая-то глазурь.

— Или, может, он все-таки рассказал, — продолжаю я, закипая от злости, — и вы просто ищете отговорки, чтобы нарушить данное мне слово и продолжить использовать мою подругу в качестве рычага давления?

— Мне не нужны отговорки. — Его взгляд наконец возвращается ко мне, пока он медленными, выверенными движениями вытирает один из ножей. — Потому что законы устанавливаю я. Или ты забыла про корону на моей голове?

— Откуда я родом, корон нет. И люди, которые не держат слово, расплачиваются за это независимо от своего статуса.

Он издает тихий, мрачный смешок.

— Ты мне угрожаешь?

— Если вы всё равно не собираетесь держать обещание, значит, мне уже нечего терять.

— Значит, это утвердительный ответ. — Он снимает очки, кладет их рядом со стопкой рецептов и медленно отходит из-за стола. На секунду он останавливается у полок, проводя по ним рукой, словно сверяясь с ингредиентами. Но к готовке он не возвращается.

Вместо этого он уверенными, широкими шагами сокращает расстояние между нами.

Мне приходится повернуться, чтобы следить за его движением, из-за чего моя спина оказывается неприятно близко к столу, когда он приближается. Я делаю вид, что меня это ни капли не волнует, взбираясь на край стола и небрежно скрещивая ноги.

— Я хочу услышать это вслух, — говорит он, упирая руки по обе стороны от меня и копируя мою показную небрежность. — Почему бы тебе не рассказать, что именно ты со мной сделаешь, если я не рухну перед тобой и твоими требованиями на колени?

— Если мы больше не ведем цивилизованных сделок, то не ждите от меня хорошего поведения.

— Это ты сейчас называешь хорошим поведением? — Его брови взмывают вверх.

— Поверьте, я умею вести себя куда хуже. И если терять мне нечего, то я с удовольствием утяну нас обоих в самую преисподнюю.

— Я неплохо знаю дорогу в те края.

Глава семнадцатая

Следующим утром на моем обычном подносе с завтраком обнаруживаются два политых глазурью круассана с шоколадной крошкой — надо полагать, от самого короля.

Это странным образом смахивает на насмешку.

Словно он раскусил мою слабость к хлебу и сладостям и знает, что я не смогу устоять перед этими декадентскими подарками, хотя меньше всего на свете мне хочется вспоминать о нем сразу после пробуждения.

Но вот я здесь, вспоминаю о нем, тянусь за выпечкой и откусываю кусочек, ворчливо пережевывая и размышляя о нашей вчерашней встрече. О том, как близко он ко мне подобрался. О том, как от его дыхания слабо пахло той самой цитрусовой глазурью, которую я сейчас проглатываю.

— Да чтоб тебя, — бормочу я с полный ртом этой слоистой вкуснятины, потому что она и правда восхитительна, а я зла на то, что он, по всей видимости, одаренный шеф-повар вдобавок к тому, что он богат, красив, могуществен, и боги, с чего вдруг ему обладать таким арсеналом оружия?

Впрочем, раздражение не мешает мне уплести оба круассана подчистую, не оставив ни крошки. Ему необязательно знать, что я их съела.