Я подползаю ближе и устраиваюсь на краю платформы, глядя на обугленную мишень внизу и обдумывая ее слова.

— Печаль может сделать людей такими же опасными, как и гнев, — произношу я вслух.

«Да. И весь дворец отзывается эхом этой же печали. Она поднимается сквозь песок на этой самой арене. Воздух пропитан ею».

— Но почему? Что вызывает эту печаль?

«Я не знаю». Она переминается в своих цепях, на мгновение беспокойно взмахивая крыльями, прежде чем придвинуться ближе ко мне. Ее голова поднимается к небу, и я вспоминаю то, как она смотрела на кружащегося в вышине дракона. Ощущение тоски, которое она испытывала.

Тихо спрашиваю:

— Тебе тяжело, когда тебя окружают эти чувства печали? Быть прикованной здесь — особенно теперь, когда твои крылья зажили?

«Я могла бы разорвать эти цепи, если бы захотела».

— Тогда почему ты не сделаешь этого?

Она медленно опускает морду к моему лицу. «Потому что ты еще не разорвала свои».

— Я не прикована цепями, как ты. Я согласилась прийти в этот дворец, и наше соглашение имеет…

«Я говорю не о твоем соглашении с королем».

Ее загадочные слова раздражают. Я вытягиваю ноги, но тут же поджимаю одну под себя, пытаясь и не преуспевая в попытках устроиться поудобнее под тяжестью ее пронзительного взгляда.

— Знаешь, для дракона, родившегося совсем недавно, ты слишком уж во всем разбираешься.

Она издает еще один возмущенный фырк. «Я уже дышала раньше, в другой шкуре. И буду дышать снова, когда эта шкура обратится в прах. А мудрость не умирает; она горит вечно, пока у нее есть готовые нести ее носители».

— В другой шкуре… ты хочешь сказать, твой вид способен к реинкарнации?

Она издает низкий, гулкий звук. Что-то эфирное и древнее, похожее на шепот ветра в лесу, который старше самой цивилизации.

Я принимаю это за утверждение.

— Ты помнишь прошлых драконов, которыми была? Людей, с которыми была связана раньше?

«Это единственная связь, которая имеет значение сейчас. И я — единственная, кто есть».

Эти слова кажутся невыносимо тяжелыми даже в ее мягком голосе. Я с раздражением выдыхаю.

— В какие игры играют боги, затаскивая нас в это грязное, безвыходное положение? Чего ради они вообще могут хотеть от безымянного дракона и ничтожной девчонки с окраины Пепельных Земель?

«Я не безымянна, и ты тоже».

Горький смешок автоматически рвется из моего горла.

Но когда я смотрю на нее — на то, как лунный свет играет на ее чешуе, на мощную границу ее позы, на невозможную глубину ее взгляда, — смех затихает. Горечь отступает, хотя бы на мгновение. Ровно настолько, чтобы позволить мне выдохнуть тихий вопрос.

— Как тебя зовут, дракон?

Никакого ответа, как и ожидалось.

По крайней мере, сначала.

Затем поднимается легкий ветерок, едва уловимый и теплый, окутывающий меня ароматом дыма и жасмина.

Кончики моих пальцев на руках и ногах начинают покалывать. Это ощущение накатывает волной к самому сердцу, пульсируя по всему телу. Оно приносит с собой одно единственное слово, впечатывая его в мой разум, словно обещание — глубже, чем любые метки на моих руках.

«Сеска».

Голос, произносящий это имя, совсем не похож на ее собственный — и все же я вне всяких сомнений знаю, что это она. Всё, чем она является, являлась или когда-либо будет.

Мне хочется произнести это вслух. Но губы не слушаются. Я чувствую себя еще большим ничтожеством, удерживая это имя на языке. Будто я не должна его знать, не заслужила его, не способна вынести его тяжесть и не споткнуться при этом.

«Теперь оно твое», — настаивает она.

Я закрываю глаза, борясь со знакомым желанием оттолкнуть ее. Убежать. Когда я открываю их снова, она смотрит на меня так, будто я — единственное во всем мире, что имеет для нее значение в эту секунду.

Еще один вопрос срывается с моих дрожащих губ.

— А какое пламя ты видишь, когда заглядываешь мне в душу?

Она снова бросает взгляд на небо, моргая в ярком лунном свете и выдыхая еще один из тех мягких, невесомых звуков.

«Там нет яркого пламени», — говорит она. «Только угли».

Глава двадцать четвертая

На следующее утро я без промедления отправляюсь на поиски короля, готовая дать свой ответ.

И выдвинуть собственные требования.

Он находится в небольшом кабинете возле библиотеки — одном из своих привычных убежищ, — полулежа в кресле с книгой в руках. Дверь приоткрыта, и я вхожу внутрь. Он бросает на меня взгляд поверх очков, когда я приближаюсь.

— Я хочу еще немного поторговаться, прежде чем дам ответ.

Один угол его рта приподнимается.

— Я так и подозревал.

Он откладывает книгу в сторону и откидывается назад, сцепив руки за головой — небрежное движение натягивает его рубашку, обнажая рельефный пресс и отвлекая внимание. В моей голове тут же возникают образы того, как он разгуливает по своей комнате без рубашки.

Я немедленно их отгоняю.

Я здесь совсем не из-за этого — и никогда из-за этого не буду.

— И чего же ты хочешь? — спрашивает он. — Больше припасов для твоего дома? Комнату побольше для тебя и твоей подруги? Изваяние тебя в натуральную величину, полностью вылепленное из хлеба?

— Я хочу, чтобы ты снял цепи с моего дракона.

Веселье мгновенно исчезает с его лица. Его руки падают обратно по бокам, вцепляясь в подлокотники кресла так, будто он удерживает себя на месте, сопротивляясь порыву сорваться с места.

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что она молода. Непредсказуема. Ваша связь недостаточно прочна, чтобы рисковать — и из-за сотни других причин, которые я мог бы тебе перечислить, если бы было время. — Он снимает очки, кладет их на книгу, а затем поднимается на ноги и направляется к одному из окон комнаты.

Я преграждаю ему путь, вставая между ним и стеклом.

— Если ты хочешь, чтобы я вела себя так, будто доверяю тебе на глазах у стольких людей, то я не хочу чувствовать, что ты сковываешь меня — или моего дракона — хоть какими-то узами. Ты сам это сказал: тебе не нравится принудительное рабство.

— Потому что не нравится.

— Так докажи это.

Он делает шаг ближе, словно думая, что сможет раздавить мое упрямство, что я сожмусь или отступлю, если он просто окажет достаточное давление.

Я не двигаюсь.

— Это твой шанс доказать мне, что ты действительно уважаешь потенциальную силу, которой я обладаю — что ты доверяешь мне без всяких игр и рычагов влияния.

Его рука ложится над моей головой, загоняя меня в ловушку.

— Я привел тебя во дворец, чтобы ты доказала что-то мне, а не наоборот.

— Обстоятельства меняются.

— Да. Но вопреки всему от короля ждут определенной стойкости.

— Стойкость со временем начинает надоедать, правда?

— Скучные моря кораблей не топят.

Мы смотрим друг на друга долгий, томительно-напряженный миг.

— Я пойду на этот пир как твоя равная, или не пойду вовсе, — цежу я сквозь зубы. — Никаких сковывающих цепей.

Его челюсть напряжена, он медленно качает головой.

— Тогда надеюсь, тебе понравится праздник без меня. — Я протискиваюсь мимо него и направляюсь к двери.

Он хватает меня за руку.

Я резко поворачиваюсь к нему лицом, замирая под тяжестью его взгляда.

— …Ты сводишь с ума, — бормочет он.

— Меня называли и куда хуже.

Он хмурится от этого отголоска нашего недавнего разговора, выдергивает руку из моей и рассеянно проводит ею по штанине, словно пытаясь стереть ощущение моего касания. — Это не понравится моему совету.

— Тогда возьми на пир кого-нибудь из совета, если тебе важнее угодить им, чем мне.

— Мне вовсе не важно угождать тебе, невыносимая женщина.

— На данный момент это очевидно. Но мы оба знаем, что дело тут куда глубже, чем просто сделать меня счастливой, верно?