Мы встаем на следующий день до рассвета, надеваем тяжелые плащи с капюшонами и прокрадываемся к лесу, что лежит к югу от дворцовых земель. Это удлинит наш путь к цели, но зато позволит обойти скопление стражи у главных ворот.

Я люблю раннее утро. Медленное смягчение темного неба, тишину, покой, ту самую возможность, которую я ощущаю во вкусе каждого глотка свежего, нетронутого воздуха.

Брайар настроена… куда менее восторженно.

— Я ненавижу это и я ненавижу тебя, — говорит она, плотнее запахнув капюшон на лице.

— Нет, не ненавидишь. — Я роюсь в сумке через плечо и достаю завернутый маффин — одну из тех вещeй, что я утащила из кухни по пути из дворца. — На, — говорю я, протягивая его ей. — Может, это сделает тебя менее ворчливой.

— Не всё на свете можно решить с помощью выпечки, — бормочет она.

— Позволю себе не согласиться.

Она закатывает глаза. Но всё же берет маффин, продолжая ворчать про себя, выковыривает ягоды и запихивает их в рот, пока мы продолжаем путь к Храму Пламени Мурена.

К счастью, он находится недалеко от дворца, и к нему ведет даже дорога, которой почти не пользуется город — та самая, что некогда предназначалась исключительно для монархов, когда обитатели дворца совершали сюда паломничества гораздо чаще.

Сеска летит высоко наверху, почти скрытая за густой массой пушистых облаков. Даже когда она опускается ниже этих облаков, ее тело сливается с предрассветным небом, в котором все еще мерцают лунные нити. К счастью, других драконов в небе мы не видим; меньше всего мне хочется, чтобы какой-нибудь из этих непредсказуемых зверей вмешался и привлек к нам лишнее внимание.

Вскоре перед нами возникает храм — зрелище на удивление скромное, учитывая его важность. Это приземистое, широкое здание из темного камня, лишенное каких-либо украшений, если не считать ряда вырезанных на линии крыши языков пламени, большинство из которых обломаны, стерты или с трудом поддаются разглядыванию.

У входа дежурит всего один стражник, вид у него несколько скучающий. Но при нашем приближении он выпрямляется, бросает один взгляд на наши плащи, делает шаг вперед, а его рука тянется к рукояти меча.

— Его Величество отправил меня осмотреть этот храм, — произношу я, придавая голосу ровное и властное звучание, — в рамках моих обязанностей его Избранной.

Мужчина прищуривается. Он знает мое лицо — я вижу, как узнавание пробивается сквозь его подозрительность, — но он сопоставляет это с приказами или, возможно, со своим собственным скептицизмом по поводу того, с какой стати королевская Избранная могла явиться пешком, до рассвета и без единого сопровождающего стражника.

Сеска выбирает именно этот момент, чтобы вынырнуть из-под облачного покрова, стремительно и изящно пикируя вниз, а затем резко выравниваясь и зависая прямо над нами. Ее тень целиком накрывает стражника.

Эффект оказывается мгновенным и приятным. Он отступает на целый шаг назад, краска сбегает с его лица, и он жестом разрешает нам проходить.

Голос Сески проносится в моем сознании: Поторопитесь.

Ее тон звучит странно — почти испуганно.

Я не позволяю себе думать о том, почему так может быть; я просто спешу дальше.

Как только мы оказываемся внутри, а за нашими спинами плотно закрывается дверь, мы с Брайар одновременно выдыхаем с облегчением.

— Не могу поверить, что это и правда сработало.

— Твой королевский голос звучал очень официально и убедительно, — говорит Брайар. — Почти пугающе.

Я издаю горький смешок.

— Мне сейчас совсем не хочется думать ни о чем королевском. Давай лучше посмотрим, что мы сможем здесь найти.

Она кивает, уже направляясь вглубь здания.

Для места, которое уже давно не попадается на глаза широкой публике, интерьер выглядит на удивление безупречным. Каменные полы выметены насухо. Вдоль прихожей выстроились масляные лампы, аккуратно подрезанные и слабо горящие, а вырезанные барельефы вдоль коридора перед нами выглядят так, будто кто-то приложил немало усилий, чтобы очистить каждый уголок и щель от пыли.

Мы идем по этому тепло освещенному коридору, проводя пальцами по украшенным стенам, и вскоре выходим в просторное помещение со стеклянным потолком, который выглядит так, будто создан для того, чтобы открываться — хотя что-то подсказывает мне, что этим механизмом не пользовались уже очень давно.

В центре комнаты стоит огромная чаша, установленная на мраморном пьедестале выше меня ростом.

В комнате холодно и темно, пахнет сухой землей. Как и ожидалось, в центральной чаше ничего не горит. Странное чувство охватывает меня, когда я смотрю на нее — тяжесть становится почти удушающей, когда я делаю шаг ближе и замечаю в мраморном пьедестале маленькую красную дверцу с тремя золотыми полосами.

Не задумываясь, я направляюсь к этой дверце, а Брайар следует по пятам.

Стоит моей руке коснуться двери, как комната покачивается, и эта странная тяжесть наваливается с такой силой, что я едва не падаю на колени.

— Боюсь, эта зона недоступна, — раздается мягкий, размеренный голос из тени у дальней стены. — Даже для самой Избранной Его Величества.

Глава тридцать первая

Мы резко оборачиваемся и видим перед собой хрупкую женщину в поблекших красных одеждах. Ее руки сложены вместе, будто в молитве, а несколько пальцев замотаны бинтами.

— Недоступна? — повторяет Брайар.

Выражение лица женщины остается гладким и непроницаемым, пока она делает шаг вперед, не разнимая рук.

— Все, кто пытался открыть эту запечатанную дверь за последние десятилетия, умирали страшной смертью. — Она склоняет голову, одаряя нас легкой улыбкой, от которой становится не по себе. — Но я буду польщена провести для вас экскурсию по остальной части этого храма, если хотите? — Она наконец разъединяет ладони, жестом приглашая нас следовать за ней. Даже ее повседневные движения необычайно грациозны, словно они являются частью танца, который она так долго жаждала кому-то показать. — Прошу вас, идите за мной.

Брайар медленно делает движение за ней, но мой взгляд уже возвращается к той запечатанной красной двери; я никак не могу оторвать от нее глаз надолго.

— Что ты делаешь? — шепчет Брайар, хватая меня за рукав плаща, когда я снова делаю шаг в сторону двери. — Ты что, не слышала, что она говорила о страшной смерти?

Я позволяю ей оттащить меня. Но тяжесть остается. Моему сердцу кажется, что оно тонет под этим грузом, из-за чего становится трудно сосредоточиться на чем-либо еще.

Рассеянно я следую за Брайар и женщиной через главный зал храма. Предложение полноценной экскурсии оказывается вполне искренним; женщина ведет нас к конкретным резным барельефам и выцветшим гобеленам, объясняя их с тихим авторитетом человека, который проводил эту экскурсию уже много раз прежде.

— Кстати, я леди Силвана, — говорит она нам, когда мы возвращаемся в главный зал. — Одна из немногих оставшихся Служительниц Пламени. — Она касается небольшого медальона на своей шее — с изображением факела, выполненного из потертой бронзы. — Когда-то нас были десятки, когда наш огонь еще горел.

— Как давно это было? — спрашивает Брайар, изучая лицо женщины, в котором странным образом сочетаются следы времени и юности.

Она поднимает взгляд на стеклянный потолок.

— Почти полтора века назад.

— Погодите… — Я останавливаюсь, наконец переведя на нее всё свое внимание. — Сколько же вам тогда лет?

Она одаряет меня едва заметной, загадочной улыбкой.

— Это не очень вежливый вопрос.

Тем не менее я продолжаю настаивать.

— Вы действительно прислуживали тому последнему пламени?

— Божественный драконий огонь обладает способностью даровать выносливость, — произносит она с легким пожатием плеч. — И стирать следы лет так же легко, как он плавит железо. — В ее голосе звучит одиночество, как мне кажется. Тоска проявляется в том, как ее взгляд устремляется к тому пустому алтарю в центре комнаты.