Но мы все еще одни. Его, кажется, не беспокоит моя дерзость, несмотря на угрозы, которыми он сыпал вчера вечером… и я снова напоминаю себе, какая это редкая возможность — загнать его в такой угол.

Я не сажусь на скамью, но подхожу ближе, устраиваясь на густой кочке травы у самой воды. Срываю несколько стеблей и принимаюсь сплетать их в венок. Мы делали точно так же с мамой, когда я была маленькой; река, у которой мы порой пропадали, была куда менее ухоженной, чем эти роскошные сады, но нам всегда удавалось отыскать достаточно красивых цветов и прочных травинок, чтобы наши творения держались.

Я сосредоточенно пытаюсь закрепить в венке веточку белых бутонов, когда король нарушает молчание:

— Некоторые шрамы на твоей груди выглядели гораздо старше всего того, что мог оставить Гарет. Такие же старые, как те, что вокруг твоего глаза.

Я замираю.

К чему он заводит этот разговор?

С трудом сглотнув, я кладу недоделанный венок на колени и прижимаю ладонь к самому крупному шраму на груди. Этот конкретный след остался после той стычки с отморозками, осквернявшими могилы в Халвгейте. Вокруг него теснятся другие, поменьше — сувениры из Эмберфолла, как и мой глаз, а еще парочка досталась со времен тех заданий, что пошли наперекосяк.

— Откуда они? — спрашивает Рив.

— Я не помню.

— Большинство из них не похожи на те, что можно просто так взять и забыть.

— Поверь мне: со временем перестаешь считать, откуда взялась очередная боль.

Его грудь поднимается и опускается в глубоком вздохе, но он не продолжает расспросы.

Мы молча сидим несколько минут, каждый погруженный в собственные мысли. Солнце клонится к закату, окрашивая его фигуру в тона, которые кажутся продолжением его собственной сути — они вновь напоминают мне историю, рассказанную им прошлой ночью, о драконах, укравших огненные краски у самого солнца. От этого сияния трудно заставить себя не бросать на него взгляды.

В конце концов я снова замечаю шрамы на его предплечьях и вспоминаю Арло с его вечно закрытыми перчатками руками, и украшения из драконьей чешуи, которые вечно носит их сестра…

Неужели они все пытаются скрыть нечто подобное?

Я хмурюсь, обдумывая эту мысль, а затем смотрю на него и прочищаю горло.

— А как насчет твоих собственных шрамов?

— Боюсь, я тоже сбился со счета, — произносит он после паузы. — Забавно, как это бывает.

— И не говори.

Наши взгляды встречаются. Задерживаются. Второй день подряд мы заходим в тупик — но на сей раз именно он прерывает затянувшуюся паузу, поднимаясь на ноги и вежливо кивая мне.

— Хорошего дня, Пепельный Странник. — Его глаза на секунду останавливаются на венке у меня на коленях, прежде чем он разворачивается и уходит.

Я бросаю этот проклятый венок в речушку вслед за ним, наблюдая, как быстрое течение разносит его по стеблям, и гадая, что же должно произойти, чтобы наконец распутать клубок тайн короля Мурена.

Глава двадцатая

На следующее утро меня извещают, что мои тренировки начнутся позже обычного.

Я вне себя от радости, конечно, ведь это значит, что у меня будет больше времени до того, как придется снова видеть хмурое лицо Гарета. Но еще лучше то, что это дает нам с Брайар шанс вместе позавтракать.

Она выглядит гораздо лучше после целого дня отдыха. Ей не терпится размять ноги, поэтому мы покидаем свои комнаты и направляемся в небольшую, залитую солнцем гостиную, где я уже пару раз завтракала раньше.

Я по-прежнему натыкаюсь на подозрительные, граничащие с холодностью взгляды большинства дворцовых слуг. После вчерашних приветливых улыбок и любезностей, полученных во время прогулки с королем и Арло, это ранит чуть сильнее, чем обычно. Но даже если их поклоны слегка натянуты и обычно сопровождаются напряженным взглядом на кольцо фавора у меня на пальце, они все равно делают то, о чем я прошу, собирая для нас с Брайар настоящий пир.

И я не могу найти в себе сил жаловаться на их отношение, пока разваливаюсь на залитом солнцем шезлонге, наслаждаясь фруктами и выпечкой.

Слуги продолжают входить и выходить, пока мы едим, и мимо дверей постоянно прохаживается вооруженная стража, но место достаточно уединенное, чтобы мы в конце концов рискнули говорить свободнее. Я вполголоса ввожу Брайар в курс своих последних испытаний, пересказывая слова Гарета — в которых она тоже не видит особого смысла. Мы тратим много времени на обсуждение предстоящего Праздника Солнечного Урожая и всей той нелепой, расточительной траты сил и денег, которая на него уходит.

— Мы могли бы кормить весь Ожог целых три месяца на те деньги, что они тратят на еду для одной этой ночи, — сетует Брайар. Она морщит нос, глядя на тарелку, которую только что доверху нагрузила яйцами и копченостями, и выглядит так, будто у нее внезапно пропал аппетит.

— Марта хотела бы, чтобы ты поела, — заверяю я ее, хотя мой собственный аппетит тоже быстро тает — и исчезает вовсе, когда я начинаю рассказывать Брайар о том, что еще мне пришлось пережить вчера: о прогулке вдоль ручья с Ривом.

— Так тебе удалось остаться с ним наедине? — Брайар выпрямляется, подаваясь к самому краю кресла, словно мы подошли к кульминации книги, которую она читала.

— Да.

— И?

— Это было… интересно. — Мои щеки вспыхивают. Я закрываю лицо одной рукой, а другой крепко сжимаю пустой стакан, в котором было вино с соком; мне понадобится еще этого напитка, чтобы пережить данный разговор.

— Ты в итоге узнала о нем что-то полезное? — настаивает Брайар.

— Я… я в конечном итоге обнажила перед ним грудь.

— Должна признать, смелая стратегия. — Она усмехается, когда я поднимаю голову; она берет мой стакан, подливает вина и возвращает обратно. — Это хотя бы развязало ему язык?

— Не особо. Мы снова уперлись в тупик, ни один из нас не согласился вдаваться в подробности тех зверств, через которые прошли наши тела. Его шрамы на руках, руки принца, элементы из чешуи дракона, которые всегда носит Кестрел…

— Думаешь, какая-то хворь поразила всю королевскую семью? Я имею в виду, помимо тех болезней, о которых мы уже знали — жадности и тому подобного.

— Я пыталась расспросить всех, кого осмелилась. Я узнала лишь, что бывшая королева умерла при рождении Арло, и это почти все. Причина смерти прежнего короля, по-видимому, тоже предмет споров в этих стенах. Одни говорят, что он был болен. Другие — что он однажды просто исчез, а несколько недель спустя его нашли мертвым в лесу.

— Дома ходили слухи, что он сошел с ума и бросился с колокольни посреди города, — пожимает плечами Брайар.

— Да, я тоже это слышала. Но теперь я подвергаю сомнению абсолютно всё.

— Я тоже, — говорит она, и ее взгляд затуманивается от глубоких раздумий.

— У меня появился некоторый доступ к здешней библиотеке, — говорю я, допив вино. — Но большая часть истории, имеющей ключевое значение для Мурена, включая записи о королевской семье, находится в секции, куда мне запрещено заходить.

Она моргает, и ее губы трогает легкая улыбка.

— Что ж, может, мне удастся проникнуть в эти закрытые архивы, сверкнув грудью перед библиотекарем?

— Она милая, древняя старушка, — с каменным лицом парирую я. — Почему-то сомневаюсь, что этот фокус на нее подействует.

— Почему нет? Старики тоже умеют ценить прекрасное. — Она бережно приподнимает грудь руками, слегка покачивая для пущей убедительности. — Мы обе знаем, что я завоевала немало сердец с их помощью.

Я швыряю в нее декоративную подушку.

Она ловит ее и смеется.

Я вздыхаю.

— Я скучала по тебе, идиотка.

— Еще бы, — подмигивает она.

Некоторое время беседа течет в ключе подколок, шуток и горьковатых воспоминаний, но затем лицо Брайар снова становится серьезным.

— Но как ты держишься на самом деле? Синяки — это полбеды, а что насчет остального? Того факта, что ты, судя по всему… ну ты понимаешь, избрана богами и все такое.