Она не двигается.

В кончиках моих пальцев вспыхивает резкое, внезапное давление, тяжесть, которой нужно найти выход. Я протягиваю руку, намереваясь лишь оттолкнуть Брайар в сторону. Она издает ужасный, задавленный звук, когда я это делаю, и давление в пальцах сменяется странным покалыванием.

Я смотрю на них.

Когти.

Драконьи когти, темные, изогнутые, с которых капает кровь моего лучшего друга.

Они втягиваются, прячась под обычные ногти прямо на моих глазах, но вред уже причинен: Брайар на полу, одна рука сильно прижата к животу, алая кровь просачивается сквозь пальцы, она хватает ртом воздух, лицо белое от шока.

Все вокруг меркнет на секунду, а затем снова обрушивается с такой пугающей ясностью, что становится больно. Но эта ясность кажется не моей. Она не фокусируется на том, на чем я хотела бы; она осознает только створки дверей передо мной.

Я распахиваю их и бросаюсь в охваченный бурей день.

Я больше даже не смотрю, куда иду. Я просто бегу с той же заемной скоростью, что и раньше, подпитываемая связью; паника Сески и моя собственная сливаются в нечто, влекущее меня вперед, миля за милей.

Десять миль, двадцать, может, больше. Я теряю счет расстоянию. Дворец остается позади, затем поля за ним, затем поля сменяются темной лесополосой, и я ныряю в эту темноту, не замедляясь. Моя божественная скорость проносит меня сквозь заросли, через корни, через мелкие ручьи, бурые и пенящиеся от дождевых потоков. Я не спотыкаюсь, не устаю, я не делаю ничего, кроме как следую за натянутой до предела нитью муки между мной и моим драконом.

Она становится сильнее.

Она приближается, или я приближаюсь. Или мы сходимся вместе, направляясь к какой-то точке в серой тьме между нами, и я почти, почти…

Что-то сбивает меня сзади.

Затем удар слева.

Потом что-то прижимают к моему лицу, а руки с силой заламывают за спину.

Я сражаюсь, кричу и сопротивляюсь еще яростнее, даже когда мои колени начинают подгибаться. Но нападавших слишком много, а то, что прижали к моему лицу, пахнет холодным железом и горькими травами, и этот запах растворяет все мои мысли — даже божественные, первобытные.

Я обмякаю, щекой встречаясь с влажной землей. Ткань на лице немного сползает. Клочки штормового света просачиваются в мое поле зрения, только чтобы погаснуть, пока сознание ускользает.

Последнее, что я осознаю, — это рык Сески. Не через связь, а в реальности, где-то далеко. Я не знаю, мои ли это слова звучат у меня в голове или ее. Знаю только, что они тихие. Сломанные. Побежденные.

Прости, что я не смогла до тебя добраться.

Затем тьма возвращается, и на этот раз — навсегда.

Глава сорок третья

Мой город пылает вокруг меня.

Я лежу на спине, не шевелясь, среди руин моего дома, где прошло детство. Наблюдаю, как пламя лижет мое тело. Слушаю, как дерево трещит и лопается, ожидая момента, когда то, что осталось от конструкции, наконец не выдержит, обрушится и похоронит меня под собой. С той ночи, когда пал Эмберфолл, я возвращалась сюда не меньше сотни раз. Сотню раз я желала, чтобы все закончилось смертью.

«Забери меня», — беззвучно умоляю я.

Но огонь так этого и не сделал.

Я моргаю, и я проснулась, а пламени больше нет. Как и жара. Как и света. Я где-то в сыром, холодном месте, далеко от любого дома, который когда-либо знала, надо мной сводятся каменные стены. Подо мной — тонкое одеяло, которое почти не защищает от твердой поверхности, на которой я свернулась. Где-то рядом капает вода.

Я в пещере, осознаю я.

Скорее всего, где-то в горах к северу от Мурена.

В пространстве раздается тихий скребущий звук. Спустя мгновение, стоило мне закрыть глаза и сосредоточиться, я понимаю, что это: я иногда засыпала под этот звук, когда оставалась у Малахи. Он часто допоздна засиживался за работой, всегда что-то делая руками и своим ножом. Многим приемам, которые я использую для своих поделок, я научилась, наблюдая за ним — хотя он всегда был более искусным мастером, используя только самые гладкие куски дерева, самые острые лезвия и самые точные срезы.

Я снова открываю глаза и пытаюсь сесть… и тут понимаю, что мои руки скованы цепями. Что-то есть и на правой лодыжке, оттягивая меня вниз. Ужас от осознания этого накатывает, но лишь на миг, прежде чем мое внимание отвлекает нечто другое…

Малахи. Он сидит на камне возле входа в пещеру с ножом в руках и вырезает что-то из деревянного бруска.

Я перестаю дышать на столь долгий срок, что едва снова не теряю сознание.

У его ног горит маленький, почти угасший костер. Он заслоняет собой все тепло и большую часть света, и красно-оранжевое зарево лишь изредка дотягивается до него, вспыхивая и отражаясь от лезвия ножа.

Я пытаюсь заговорить, но из горла не вырывается ни звука.

У меня было слишком много кошмаров, которые начинались точно так же.

Наконец, из меня вырывается задавленный звук, и руки Малахи замирают. Он поворачивает голову в мою сторону, и на его лице расплывается мягкая улыбка.

— Оуин, — он выдыхает мое имя, словно выпускает на волю тайну, словно это подарок, который он хранил все эти годы. — Прошло слишком много времени. Я скучал по тебе.

Это каким-то образом еще страшнее всего, что было до сих пор — это приветствие в сочетании с улыбкой, которая до сих пор не сошла с его губ. Будто ничего не изменилось и он никогда не уходил. Будто я никогда не видела, как он умирает, никогда не клала цветы на его надгробие, и все те трагедии и клятвы, на которых я строила свою жизнь, внезапно просто… исчезли.

Я делаю еще одну попытку выпрямиться, неуклюже ползая и поскальзываясь, чтобы сесть, напрягаясь и извиваясь в путах. Я начинаю терять равновесие, но мне удается откинуться назад на обломок сталагмита — упереться в него, чтобы хотя бы оставаться в вертикальном положении, чтобы хотя бы иметь возможность смотреть Малу в глаза, когда он разворачивается ко мне полностью.

— Расслабься, — говорит он. — Ты здесь в безопасности. И прошу прощения за то, как нам пришлось тебя забрать. Это было не совсем моей идеей, но некоторые из моих солдат начали нервничать, требуя действий. Хотя должен признаться, мне тоже было любопытно, как ты отреагируешь на ее страдания.

— Ее страдания… — Это слово резко возвращает меня в состояние яростной ясности. — Что, черт возьми, ты сделал с моим драконом?

— С ней все в порядке. Она рядом. В надежном месте.

— Это не то, о чем я спрашивала.

— Не думаю, что ты хочешь знать жуткие подробности прямо сейчас. У тебя и так была тяжелая ночь.

Меня внезапно начинает трясти так сильно, что я не могу заставить себя ответить.

— Тебе холодно? — Он не дожидается ответа, просто встает, снимает свой плащ на меху и пересекает пещеру, чтобы набросить его на меня. Его руки задерживаются на мгновение после того, как он закрепляет плащ на моих плечах, достаточно близко, чтобы я могла разглядеть привычные, грубые костяшки его пальцев. Изумрудное кольцо, принадлежавшее его отцу. Шрам, пересекающий боковую часть его левой кисти — тот самый, что он получил летом, когда мы впервые встретились, когда он в темноте перелезал через забор позади моего дома и зацепился за острый ржавый край наверху.

Его плащ пахнет дымом и холодным металлом. Не им. Не той сосной и теплой землей, которые я помню. Мне хочется сорвать его с себя, выбросить из пещеры, и уйти вслед за ним, убежать, никогда не оглядываться и попытаться хоть как-то осмыслить все это.

Но теперь он достаточно близко ко мне, чтобы я могла разглядеть его во всех подробностях, и все, что мне в итоге удается сделать — это просто смотреть на него.

Это похоже на возвращение домой после долгих лет отсутствия: находишь все на своих местах, и все же ничто не кажется прежним. Его глубокие карие глаза знакомы, но стали жестче. В них больше расчета. Темные волосы отросли, черты лица заострились под их мягкими прядями. Он всегда держался с непринужденной уверенностью, но теперь эта спокойная неподвижность больше похожа на затаившуюся ловушку, а не на ту открытость, рядом с которой мне было так спокойно.