— Мы могли бы этого избежать, — его голос звучит тихо. Почти мягко. — Просто чтобы ты знала, для того, что я собираюсь с тобой сделать, есть гораздо более гармоничный способ.

Прежде чем я успеваю спросить, что он имеет в виду, рука с моего запястья перемещается, полностью накрывая метку, выжженную им на моей коже.

Я снова чувствую тонкий завиток управляющей магии, за исключением того, что теперь он направлен на меня, а не на драконов в небе. Он обвивает мое запястье, опутывая метку, и вонзается крючками, которые обжигают и цепляют ту часть меня, что находится гораздо глубже кожи.

— Когда-то было огромной честью быть Пламеннорожденным, — говорит он почти сам с собой, и его голос, и его взгляд пугающе отстранены. Кажется, он полностью потерялся в тех фантазиях о величии, которые вынашивал в своем разуме. — Первая метка была создана королем, который понимал необходимость земного противовеса для избранника дракона.

Я извиваюсь под его хваткой, заставляя себя не кричать, когда резкая боль в запястье когтями продирается вверх по руке.

— Драконы тоже признавали это, в прошлые, более величественные эпохи, — продолжает он тем же низким, мрачным голосом. — Слова, которые я произнес над тобой в ту ночь в Халвгейте, принадлежали не моему королевству, а какому-то гораздо более древнему месту — исконному языку самих драконов.

Резкая боль проникает в грудную клетку и превращается в нечто худшее: глубокое давление давит на грудину, словно что-то собирают и вытягивают наружу против воли.

— Это была клятва, просто не в том смысле, в каком ты ее понимала. Клятва формировать и менять этот мир. И я думал, что именно этого ты и хотела.

— Именно так. — Ощущение вытягивания усиливается, и я готова поклясться, что мое сердце вот-вот будет вырвано из груди. Мое дыхание сбивается на тяжелые хрипы, превращая голос в шепот, но я все равно выплевываю эти слова сквозь зубы. — Именно так, — повторяю я. — Но не с тобой.

Давление взрывается чем-то большим, чем просто боль. Мое зрение белеет, края размываются. Мое тело словно рассыпается по швам, будто его разрывают в дюжине разных направлений, не оставляя мне ни центра, ни точки опоры, за которую можно было бы ухватиться. Все рассеивается. Мерцает.

Я, вероятно, нахожусь в шаге от потери сознания, когда на лице Малахи происходит перемена. Сначала едва уловимая — настолько тонкая, что мне кажется, будто это плод моего воображения. Но нет; отрешенность в его выражении лица исчезает, сменяясь резким осознанием. Узнаванием. Тревогой.

Он хватает свой меч и пытается вскочить, чтобы увернуться от фигуры, мчащейся прямо на нас.

Муренский король оказывается быстрее.

Малахи успевает в последний момент поднять меч в защитную стойку, но Рив все равно ударяет его с такой силой, что отбрасывает на несколько футов вниз по склону холма.

Вместо того чтобы развить контратаку, Малахий мгновенно переносит свое внимание обратно на меня. Его взгляд сужается, наполняясь холодным, расчетливым сосредоточением.

Новая волна агонии пронзает мое тело. Непроизвольный шипящий вздох боли срывается с моих губ и на мгновение отвлекает Рива — ровно настолько, чтобы Малахи успел подняться на ноги и принять правильную боевую стойку.

Я сжимаю губы и придаю лицу твердое выражение, маскируя боль, пытаясь уберечь Рива от лишних тревог, пока Малахий наносит по нему удар.

Их клинки сталкиваются, звон металла звучит громче всего окружающего хаоса, и затем они вступают в яростный обмен ударами, за которым моему все еще кружащемуся зрению трудно уследить.

Небольшая группа Муренских солдат поднимается на холм секунду спустя. Они с сомнением переглядываются, переводя взгляды то на меня, то на своего короля, а их оружие поднято лишь наполовину.

— Помогите ему! — кричу я.

— Нашим приказом было сначала доставить вас в безопасность, — произносит солдат, стоящий ближе всех. Он колеблется еще мгновение, прежде чем опуститься на колени и подсунуть руку мне под спину, помогая сесть.

Я отчаянно и неуклюже вырываюсь из его хватки, не желая отрывать внимание от Рива. Ему следовало бы знать, что не стоит отдавать столь глупые приказы; я никуда не уйду без него.

Кажется, Рив быстро берет верх, все дальше и дальше оттесняя Малахия назад с помощью экспертного, неумолимого нажима. Он движется как одержимый. Никаких лишних движений, никаких колебаний, каждый удар рассчитан не просто на то, чтобы задеть, а на то, чтобы уничтожить.

Но не имеет значения, насколько он быстр, мощен или полон решимости.

Потому что та сила, которую Малахи вытянул из меня, похоже, превратила тонкие нити его контроля в нечто большее, похожее на цепи, позволяя ему управлять драконами с гораздо меньшими осознанными усилиями, даже когда он продолжает концентрироваться на поединке на мечах перед ним.

Парируя атаки Рива, он одновременно подзывает ближе одного из драконов.

Зверь немедленно реагирует, отделяясь от группы, которую пасла Сеска, и зависает прямо над вершиной холма. Он огромен, беспокоен, его внимание приковано к Риву, а светящиеся белые глаза следят за каждым его движением.

Малахи блокирует удар сверху и тут же отпрыгивает назад, увеличивая расстояние между собой и Ривом на несколько десятков футов, после чего полностью переключает все внимание на управление драконом.

В следующее мгновение этот дракон камнем падает с неба в крутом, контролируемом пике, заслоняя своей тушей солнце.

Рив остается абсолютно неподвижным даже тогда, когда его накрывает тень зверя. Его глаза становятся совершенно черными. Воздух становится холодным и плотным от знакомого давления его проклятой силы, но судя по напряжению в челюсти, сжатому кулаку и побелевшим костякам пальцев, вцепившихся в рукоять меча, дается она ему не так легко, как обычно.

Дракон сворачивает в сторону в самый последний момент.

Он не улетает далеко, резко разворачиваясь и поднимаясь лишь настолько, чтобы подготовиться к новому заходу.

Я выдыхаю воздух, который все это время держала в легких. Я до конца не знаю, какую именно силу дает Риву проклятие его рода. Я знаю лишь то, что это топливо сгорает нечисто, и каждый раз, когда он обращается к нему, это огромный риск. Он и сам это понимает. И он должен осознавать, чего будет стоить победа над Малахи и той силой, которую дает ему метка Пламеннорожденного — должен понимать, что это слишком много даже для него. Слишком опасно.

Похоже, его это не волнует.

Дракон берет его на мушку и готовится снова атаковать, а Рив по-прежнему отказывается сдвинуться с места, уступить хоть на шаг.

Новое пике. Новый удар мимо цели. Дракон приходит в еще большую ярость, со всего маху обрушиваясь на склон холма так, что по каменистой почве от его лап расходятся глубокие трещины.

Его тень настолько огромна, будто на этот холм снова опустилась ночь. Сила буквально исходит от него осязаемыми волнами, поднимая волоски на моих руках. Он щелкает челюстями, демонстрируя кинжалоподобные зубы, и каждый раз, когда он широко открывает пасть, до меня доносится тошнотворный запах дыма и гнилого мяса.

При этом я отчетливо ощущаю, как поток малайхиевского контроля пронзает дергающиеся мышцы зверя, словно молния, натягивая, скручивая и подгоняя его к действию.

Я тянусь к этому контролю и успеваю внести ровно столько помех, чтобы дракон в последний раз засомневался, мотая головой и издавая утробное рычание, зажатый между двумя противоречивыми приказами.

Но я уже чувствую, как с каждым новым ударом сердца моя хватка ускользает.

Вставай, — звучит голос — мой собственный, или голос Сески, или чего-то более древнего и глубокого, что ведет меня вперед. Я не знаю, откуда берется этот приказ, но мое тело подчиняется ему, высвобождаясь из рук Муренских солдат, которые все еще пытаются меня поддержать.

Я вскакиваю на ноги и заслоняю собой Рива.

Он что-то говорит мне — я не могу сосредоточиться достаточно, чтобы разобрать слова, — и мне так хочется обернуться, встретиться с ним взглядом, позволить этой опоре удержать меня хотя бы на мгновение.