— Пожалуй, ты права. — Брайар выдыхает, за чем следует слабый смешок. — И уж точно у нас здесь всё под контролем, так что кому они нужны, а?

На нас опускается тишина, тяжелая, как цепи, прижимающие голову дракона к земле.

— Прости, — бормочу я. — Ты права. Мы что-нибудь придумаем. Мы всегда справляемся.

Она кивает, но ее хмурый взгляд не исчезает.

Мы оба знаем, что ситуация хуже некуда, даже по нашим меркам. До дома — много часов пути, мы опасно близко подбираемся к Люсиндрису — раскидистому и сверкающему городу на краю Королевства Мурен. И чем ближе мы к этой столице, тем меньше надежды на спасение. Никто с Пепелища не станет рисковать, пробираясь сквозь всё более многочисленные вооруженные заставы между этим местом и Люсиндрисом, и уж тем более не поедет под небом Мурена, которое, как говорят, настолько затянуто драконами и дымом, что солнце там часто полностью скрывается за пеленой.

К счастью, мы с Брайар привыкли рассчитывать только друг на друга, пытаясь найти выход.

Я трачу следующий час-два именно на это, наблюдая за всем, до чего могу дотянуться взглядом, в надежде придумать план. Я подмечаю передвижения стражников. Изучаю всё, что удается разглядеть в расположении лагеря, тропы, которые могут привести в более темные участки окружающего леса — к путям, где мы смогли бы затеряться. Я запоминаю имена и лица. Я определяю звания, обращая внимание на то, кто обладает наибольшей властью, наибольшим авторитетом и самым опасным оружием.

Офицер, арестовавший нас, — я слышал, как его зовут командор Гарет, — то и дело входит и выходит из большой безвкусной палатки неподалеку. Он с бешеной скоростью отправляет и принимает донесения, которые доставляют маленькие, похожие на драконов создания, именуемые стрижами; говорят, они летают почти в десять раз быстрее скачущей лошади.

Я смотрю, как один из таких стрижей роняет в руку Гарета сложенное письмо, отчаянно вереща на командора до тех пор, пока тот не вознаграждает его каким-то лакомством из кармана.

Уже не в первый раз мой взгляд цепляется за этого человека, следя за каждым его движением и выражением лица, пока остальной лагерь не расплывается перед глазами.

Брайар откашливается.

— Что мы думаем об этом командоре Гарете?

— Пока не поняла.

— Каждый раз, когда я смотрю на тебя, ты смотришь на него. Полагаю, ты уже полностью его раскусила и разложила по полочкам?

— Дело не только в этом, — признаю я.

Я чувствую, как ее любопытный взгляд переключается на меня.

Я выдыхаю напряженный воздух, застрявший в груди, и наконец набираюсь смелости озвучить то, о чем думала с самого первого момента, когда увидел этого человека:

— Он похож на Мала, правда? Что-то в том, как он держится. Форма челюсти. Необычный цвет глаз.

Брайар отвечает не сразу. Когда она наконец нарушает молчание, ее тон звучит мягче и нежнее обычного:

— Ты видишь его лицо повсюду, Оуин. Особенно когда мы оказываемся в самом эпицентре такого кошмара.

— Это не так.

— Так.

— Нет, я просто… — Я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов. — Знаешь что? Забудь.

— В такие моменты утешает мысль о нем. Я понимаю.

Я отворачиваю лицо, чтобы она не заметила нарастающего раздражения.

Мой взгляд устремляется на ближайший костер. Но вглядываться в его языки пламени — значит только подпитывать собственное недовольство.

Брайар ошибается; на самом деле мне вовсе не нужны воспоминания о Малахи.

Потому что, как бы прекрасны ни были эти воспоминания, какое бы утешение они ни приносили, в конечном счете все они ведут меня к боли, которую я отдала бы за что угодно, лишь бы стереть — пусть даже это означало бы забыть его навсегда.

Может быть, это эгоистично. Трусливо. Но я бы отпустила последние крупицы памяти о нем, если бы это избавило меня от необходимости снова думать о том, как я его потеряла. О том, как в нашу последнюю совместную ночь я проснулась и обнаружила, что его нет в постели. Оглядываясь назад, странно, что это было первое, что я заметила — что я осознала его отсутствие раньше, чем пламя.

Конечно, адское сияние пылающего города привлекло мое внимание довольно быстро.

Воспоминания кружатся и складываются в четкую картину, пока я смотрю на танцующее пламя костра. Я вижу нижний этаж дома Малахи, заполненный дымом настолько густым, что я не могу ни говорить, ни дышать. Я чувствую жгучую боль в горле, когда вдыхаю слишком много и слишком быстро, пытаясь позвать его.

Я кашляю и задыхаюсь, готовый рухнуть без сил, как вдруг сквозь серую пелену просовывается его рука, хватает меня за запястье и вытаскивает через разбитое окно.

Снаружи все еще хуже.

В небе кружит столько темных чудищ, и каждый силуэт — новое обещание смерти.

Все — абсолютно всё — объято пламенем.

Я мчусь к дому родителей и успеваю как раз в тот момент, когда на крышу приземляется дракон, и вся конструкция рушится под его тяжестью. Чудовище яростно бьется среди обломков, превращая дом моей семьи в груды щепок, стекла и разбитых вещей. Одна из этих куч вспыхивает — то ли от магии зверя, то ли от заблудшей искры с уже пылающих вокруг домов.

Мое сердце в настоящем стучит так же яростно, как и тогда. Я пытаюсь зажмуриться от воспоминаний, но они продолжают идти, возвращая меня в прошлое, и теперь я бегу, снова и снова выкрикивая имена родителей…

Ответом мне становится дракон, поворачивающий в мою сторону свои маслянисто-черные глаза. Его серебристо-черная чешуя блестит настолько ярко, что отражает окружающее пламя, из-за чего кажется, будто он горит изнутри каким-то адским огнем.

С ревом он бросается на меня.

Малахи отталкивает меня в последний момент.

Мне удается избежать атаки дракона, но я спотыкаюсь о чьего-то бездыханного тела, усеявшего землю, и падаю лицом вниз в пылающие руины места, которое некогда называл домом. Тлеющий, зазубренный кусок дерева вонзается мне в глаз. Боль настолько невыносима, что на несколько мгновений я теряю себя, мир кренится и ускользает, пока я шатаюсь и падаю навзничь.

Сознание в конце концов возвращается.

А вот силы — нет.

Я пытаюсь, но не могу заставить себя подняться, даже когда слышу, как к истошно кричащим и указывающим пальцами людям приближается толпа. Даже когда понимаю, что указывают они на Малахи, на Малахи, которого утащило в когтях того самого дракона, что пытался убить меня.

В моих мыслях, здесь, посреди лагеря Мурена, я до сих пор слышу, как его разрывают на части. Я все еще слышу свое имя — последнее, что он произносит, прежде чем изойти мучительным криком, затем вздохом, а затем… тишиной.

Сквозь клубящийся дым и расплывчатое зрение я смотрю, как кровожадный зверь уносит его разбитое тело. Я давлю в себе всхлипывание, когда другой дракон сталкивается с убийцей, пытаясь вырвать моего жениха из его хватки; известно, что они играют со своей добычей и дерутся за нее.

Кошмары о том, как тело Малахи перебрасывают друг другу, начались тогда, когда я закрыла глаза посреди этого горящего города, и с тех пор они не прекращались.

Наконец я стряхиваю с себя воспоминание.

Я задираю лицо к небу, стараясь больше не смотреть на костер. Каждый отблеск его света затягивает узел в моем желудке и приближает к тому, чтобы меня вырвало. К тому, чтобы закричать. К тому, чтобы всхлипывая, выдать признание о том, что я видела, что я чувствовала, о чем никому не рассказал. В каждом шипении дымящегося пламени я слышу шепот вопроса, который преследует меня уже пять лет.

Могла ли я спасти их всех?

Проходит еще час.

Я то проваливаюсь в забытье, то возвращаюсь в сознание, все еще пытаясь сформулировать план, но борясь и с истощением, стараясь при этом держать травмирующие отголоски прошлого на расстоянии. Затем неистовый крик возвращает мое внимание обратно к лагерю…

Отрезанная голова катится и останавливается прямо перед нами. Глаза все еще открыты. Все еще смотрят.

Тень проносится мимо, плащ хлопает за спиной.