Если такое вообще когда-нибудь повторится, собираюсь сказать я — пока не замечаю, как он слегка морщится, дотягиваясь до чего-то на краю стола, и беспокойство застревает у меня в горле.

Ему нужно нечто большее, чем просто сон, думаю я.

— И, пожалуй, после того, как ты разберешься с тревожным количеством крови на своей одежде? — многозначительно предлагаю я.

Он опускает взгляд на свою разорванную рубашку, выглядывающую из-под расстегнутого пальто, словно только что вспомнил о своем ранении.

— Да, это, пожалуй, тоже стоит сделать приоритетом. Хотя всё не так плохо, как выглядит, если уж на то пошло.

— Крылатая фраза короля Мурена, сказанная прямо перед тем, как он умер от заражения крови из-за необработанных ран.

Призрак улыбки касается его лица.

— Это драматично.

— Иди приведи себя в порядок, — приказываю я, — а не то я все расскажу твоей сестре.

— Дьяволы, обе вы, — бормочет он, но все же сдается и поднимается на ноги.

Прежде чем скрыться в умывальной, он указывает мне на стопку бумаг на своем столе — подробные отчеты полков Голт и часть его недавней переписки с баронессой Серат — и предлагает мне самой изучить их, пока его нет. Еще один жест из серии «никаких больше секретов между нами», надо полагать.

Я забираю часть этих бумаг в уголок со стеклянными стенами, салю и рассеянно ковыряюсь в еде, пытаясь сосредоточиться на чтении.

Но, кажется, мой разум достиг предела того, что способен усвоить за один день.

И мой взгляд все равно то и дело скользит в сторону умывальной. Рив приоткрывает дверь, чтобы выпустить пар после купания, и когда туман рассеивается, я замечаю, как он обрабатывает несколько устрашающе выглядящих ран на боку и спине.

Надеюсь, все действительно не так плохо, как выглядит, как он утверждал, потому что выглядит это чертовски жутко.

Любопытство и беспокойство берут верх. Я встаю, подхожу к нему и прислоняешься плечом к косяку двери.

— Ты уверен, что в порядке?

Его ответ раздражающе предсказуем.

— Бывало и хуже.

Я выдыхаю с досадой. Приглядевшись к ранам повнимательнее, я замечаю паутину темных разводов, расходящихся от основных следов… и начинающих образовывать шрамы, которые выглядят почти точно так же, как рубцы на его предплечьях.

Еще одна разгаданная загадка, но без малейшего намека на удовлетворение; от этого становится только тошно.

— Это токсин, который он выдыхает, — объясняет он. — Он также есть в его когтях и зубах, и на гребнях вдоль хвоста. Меня сегодня задело именно хвостом. — Он резко втягивает воздух, проводя рукой по худшему из новых следов.

— А старые шрамы на твоих руках? Похоже, они появились от того же самого.

Он кивает.

— Те остались во время его первых трансформаций, когда он был поменьше. У Кестрел тоже осталось пара сувениров с тех дней.

Формованные украшения под чешую дракона, которые она обычно носит… подозреваю, именно ими она все это и прикрывает.

Он берет со стойки небольшую стеклянную баночку и начинает наносить ее содержимое на раны.

— Я разработал мазь, которая довольно неплохо предотвращает появление стойких следов, если применить ее в течение нескольких часов. К счастью, для людей этот токсин менее смертелен, чем для драконов. Но все равно жжет как в аду. — Он говорит так спокойно — словно для него это сущая мелочь, просто часть повседневной рутины.

Хотя, наверное, так оно и есть. Иначе как об этом говорить? Что еще остается делать? Жалобы ничего не изменят. Никто не хочет добровольно проходить через такой ад.

Порой тебе просто не оставляют выбора.

Он замирает, вцепившись одной рукой в край умывальника и делая глубокий, успокаивающий вдох. Рутина это или нет, но движения, необходимые, чтобы добраться до труднодоступных мест, явно причиняют ему еще большую боль. Это осознание словно растапливает что-то в моем сжавшемся сердце — как первый щелчок поддающегося замка.

Я подхожу к нему и безмолвно забираю баночку из его рук.

Я погружаю пальцы в густой бальзам, разглаживая его по тем местам, до которых ему трудно дотянуться самому. Сначала он слегка отшатывается, на его лице запечатлевается замешательство. Затем он постепенно сдается, точь-в-точь как тогда, когда я убедила его отдать мне брата.

Пока я работаю, он запрокидывает голову к потолку, так что я больше не вижу его выражения лица в зеркале или тех эмоций, что могут бурлить в его глазах — но я все равно чувствую эти эмоции. Каждую капли боли, что напрягает его мышцы под моими пальцами. Каждый дрожащий вдох, который он пытается сгладить, придав ему стоический и невозмутимый вид.

Спустя несколько минут я чувствую, как он слегка покачивается, и вспоминаю, как он обмяк тогда в лесу.

У меня возникает странное непреодолимое желание убедиться, что этого больше не повторится, пока я стою здесь. Странный, безрассудный порыв поставить баночку и обнять его со спины.

Когда я делаю это, он замирает, становясь настолько напряженным, что я едва не передумываю и не отступаю назад — пока не осознаю, как сильно устала стоять сама. Как он поддерживает и меня тоже, точно так же, как я поддерживаю его.

Вскоре мы оба расслабляемся в объятиях друг друга, его рука опускается на мою, прижимая ее к центру его груди.

Глубоко вздохнув, он произносит:

— Он даже не понимает, что делает. Он почти ничего не помнит. Он просто просыпается с чувством тошноты, истощения и синяками, которые обычно концентрируются вокруг его запястий и рук.

— Вот почему он вечно носит перчатки.

— Да. Мы так и не рассказали ему истинную причину потери сознания. Те вспышки, что ему изредка удается вспомнить, кажутся ему не более чем бредовыми кошмарами, так что мы позволяем ему верить в это. Хотя обманывать его становится все труднее.

Я отстраняюсь, всматриваясь в его отражение в зеркале. Его глаза сужены, тверды и непреклонны. Словно он оценивает себя даже сейчас, гадая, сделал ли он достаточно, что ему делать дальше, сможет ли он когда-нибудь, хоть когда-нибудь сделать достаточно, чтобы исправить все это.

Меня это немного подкашивает — видеть его сомнения, его уязвимость… и то, с какой готовностью он несет каждый кошмар, каждую боль, каждый груз тех, кого любит.

Интересно, предлагал ли ему кто-нибудь когда-нибудь разделить его ношу.

Позволил ли бы он мне, если бы я осмелилась попытаться.

Еще один медленный, полный досады выдох вырывается из меня, сменяясь надрывной попыткой глубокого вдоха. Мне кажется, будто я стою на краю моря, раздумывая, нырять или нет. Я не знаю, насколько оно глубоко. Насколько опасным оказывается подводное течение и как остры могут быть скрытые камни.

Но в этот момент я могу придумать лишь одно, даже если это означает погружение в холодную, смертельную пучину.

— Я хочу помочь тебе, Рив. Помочь ему.

Он долго не отвечает. Затем он поднимает мою руку с груди, обхватывая ее своими пальцами и медленно поворачиваясь ко мне лицом.

— Я хочу сказать, что по крайней мере хочу попробовать, — тихо добавляю я.

Его пальцы мягко очерчивают контуры моей руки, пока он склоняет голову, словно не уверен, что расслышал меня правильно.

— С моей стороны было нечестно приводить тебя сюда и ожидать, что ты все это исправишь, — говорит он.

— Нет. Нечестно.

— Я не имею никакого права просить тебя об этом.

— Мне все равно, — делаю я еще один глубокий вдох. — Я все равно хочу это сделать. Может быть, я не смогу исцелить весь мир, или принести мир, или что-то в этом роде, но если бы я хотя бы смогла исцелить его… это же было бы началом, верно?

Он изучает меня еще несколько секунд, прежде чем чуть заметно кивнуть, и этот жест все еще кажется для него на удивление уязвимым и неуверенным.

— Было бы, — соглашается он.

Его взгляд удерживает мой. Меня снова не покидает ощущение, что стены, которые мы возвели, трескаются под нарастающим весом меня и его — нас, — маленькие кусочки камня откалываются, пока я наконец не могу мельком увидеть настоящего человека по ту сторону.