После всего этого мне все еще не хочется спать — а его все нет дома, — поэтому я беру одну из книг и направляюсь в «коллизей», поднимаясь по винтовой лестнице на крышу.

Это место стало одним из наших любимых убежищ. Многие беседы, которые Рив и я вели в последние дни — о политике и обо всем остальном, — происходили именно здесь. Настолько много бесед, что я даже перетащила наверх подушки и прочие вещи из старых кресел и смотровых лож внизу, обустроив здесь более уютную зону для отдыха.

Само пребывание здесь обычно успокаивает меня. Особенно в такие ночи, как эта, когда небо чистое, можно считать звезды и растворяться в созвездиях, отвлекаясь на истории, которые они рассказывают.

Быстро осмотревшись, я нахожу знакомое: семь звезд, образующих свободную, наклоненную дугу над четырьмя другими. Тусклые, их легко упустить из виду, если не знать, где искать.

В Халвгейте мы называли это созвездие Хранителем Света.

Его история гласит так: давным-давно жила женщина, которая всю свою жизнь ходила по дорогам между королевствами, неся фонарь. Не королева, не воительница, не наемница с какой-то высокой целью — просто женщина, которая увидела, как вокруг начинает расползаться тьма, и в один прекрасный день взяла на себя труд зажечь фонарь вместо того, чтобы проклинать эту тьму.

Ее имя меняется в зависимости от того, кто рассказывает легенду. В той версии, что я услышала впервые, у нее вообще не было имени. Просто женщина, которая несет свет.

И она пронесла его сквозь наводнения, голод и долгие, жестокие зимы. Пронесла через войны, болезни и медленное отчаяние, которое оседает в костях, когда выносливость исчерпана слишком долгими испытаниями. До нее подобные паломничества совершали и другие носители света. Рано или поздно каждый из них опускал свой фонарь.

Она — нет.

Говорят, боги заметили это. Они восхитились ее упорством и предложили ей награду в ответ — власть, долгую жизнь, силу воина или магию дракона.

Она отказалась от всего.

В растерянности они спросили, чего же она хочет взамен.

Лишь продолжать делать то, что я делаю сейчас, — ответила она им. — И быть уверенной, что когда меня не станет, от меня останется хоть что-то — знак, история, которая поможет другим понять то, что усвоила я: свет может дойти лишь до определенной границы своими силами. И распространение его — это не грандиозный поступок, а ежедневный выбор, совершаемый тихо, снова и снова, продолжать путь тогда, когда было бы проще опустить фонарь и позволить пламени погаснуть.

И тогда боги поместили ее на небо в качестве вечного напоминания.

Семь звезд, изогнутых вокруг небольшого квадрата из четырех других. Очертания женщины с пламенем, склонившейся над ним, чтобы защитить от ветра и дождя.

Я бывало высматривала его каждую весну в детстве, лежа на спине в холодной траве возле нашего дома. Мать научила меня, куда смотреть. Я не искала его уже много лет, и сегодня оно такое тусклое, что я чуть было не пропустила его. Но стоит мне найти его взгляду, как я уже не могу оторваться — пока не слышу шаги, поднимающиеся по лестнице.

— У меня было предчувствие, что я найду тебя здесь.

Облегчение накатывает на меня от звука голоса Рива — настолько мощной, головокружительной волной, что мои ноги слегка подкашиваются, когда я поднимаюсь. Я стараюсь скрыть эту дрожь в голосе, сглатываю и произношу: — Ты опоздал.

Он склоняет голову набок. — Ты переживала за меня?

— Ты правда удивлен?

— Я вечно поражен тобой, — отвечает он, и уголки его губ приподнимаются. Но улыбка не доходит до глаз, и он не смотрит на меня до конца, направляясь к краю крыши, перенося все внимание на свой город.

— Я была права в своих опасениях? — спрашиваю я, следуя за ним. — Что произошло во время твоей поездки? Удалось ли поговорить с теми, с кем было нужно?

Он кивает. Движение тяжелое, как и его взгляд, который все еще не отрывается от далекого города. Он смотрит на него так, словно пытается запечатлеть в памяти его крыши, шпили и освещенные фонарями улицы, словно подсчитывает всех тех людей, которые сейчас тихо укладываются спать. Будто боится, что все это простоит уже недолго.

Страх завязывается узлом в горле, но я заставляю себя спросить: — Что тебе удалось узнать?

— Самые худшие слухи подтвердились, — говорит он, и его голос звучит странно приглушенно, несмотря на то, что наверху мы совсем одни. — Королева Мейра свергнута. По одним данным, она мертва, по другим — томится в заточении. Но каков бы ни был ее статус, у Дральска появился новый правитель. Или появится очень скоро, если он, конечно, доживет до собственной коронации. Впрочем, вокруг такой кровавый хаос, что кто знает.

То, как эта новость заставляет мое сердце ухнуть вниз, лучше всего показывает, как сильно все изменилось за последний месяц. Все эти политические интриги, которые раньше казались такими далекими, внезапно стали близкими и очень реальными, затягиваясь петлей вокруг моей шеи.

— Есть хоть шанс, что этот новый правитель окажется разумнее Мейры? — спрашиваю я.

— Я бы на это не рассчитывал.

Я делаю глубокий вдох.

— Он будет искать способ сделать какое-то заявление, — продолжает Рив, не повышая голоса. — Что-то, чтобы доказать свою состоятельность новым подданным. Нам нужно к этому подготовиться.

Я вспоминаю разговор с эмиссарами из Голта, и яма в животе становится еще глубже. — Мне даже думать не хочется о том, как именно они планируют делать это заявление.

— Мне тоже. — Он вздыхает, отворачиваясь от расстилающегося внизу мира и наконец по-настоящему глядя на меня. При этом его глаза немного теплеют — как у человека, который после месяцев скитаний по морю наконец узрел берег.

Мое сердце пропускает несколько ударов, когда я отчетливо осознаю, как сильно я переживала. Как отчаянно мне нужно было увидеть его. Поговорить с ним. Никто и никогда не смотрел на меня так, как он. Если бы что-то случилось…

— Я скучала, — выпаливаю я. — Я почти целый день практиковала магию, и все, о чем я могла думать — это как я хочу поговорить с тобой, рассказать тебе обо всем, что у меня получилось.

Он протягивает руку.

— Я тоже скучал.

Я беру его за руку, позволяя ему увлечь меня в глубокий поцелуй. На минуту все остальное исчезает, растворяясь в стуке моего сердца и жаре его прикосновений, когда его рука перемещается к моей талии, скользя под тяжелую тунику — тунику, под которую я даже не удосужилась ничего надеть после купания. От этого открытия он резко втягивает воздух, его ласки становятся более голодными, властными — но уже в следующее мгновение он берет себя в руки, замирая: одна его рука сжимает мое бедро, а вторая чашечкой ложится на грудь.

Он все еще сдерживается, словно боится сделать мне больно.

Я выгибаю бровь.

— Я так понимаю, ты все еще не уверен, что это хорошая идея?

Он прижимается лбом к моему лбу.

— Ты помнишь, когда я сказал, что тебе было бы лучше продолжать находить меня невыносимым?

— Да.

— Я по-прежнему придерживаюсь этого мнения.

— Если это поможет, я все еще нахожу тебя невыносимым.

Он удостаивает меня легкой улыбкой, его руки обвивают мою талию, притягивая ближе. Его губы замирают всего в дюйме от моих, прежде чем он снова сдается. Мы снова таем друг в друге, а его руки возобновляют исследование моей обнаженной кожи — теперь их прикосновения стали медленнее и куда более осознанными.

— Должно быть, тебе чертовски нравится целовать невыносимых мужчин, — бормочет он, когда я наконец отстраняюсь, чтобы перевести дыхание.

Я зеркально отражаю его улыбку, а затем поворачиваюсь обратно к перилам, упираясь в них рукой; мы целовались уже несколько раз, но клянусь, от каждого из этих поцелуев у меня до сих пор идет кругом голова.

— Ничто не делает меня счастливее, — отвечаю я ему.

— Ничто? Ты уверена? Потому что в ту ночь ты выглядела исключительно счастливой, когда моя рука была между твоих ног.