— Чем? — быстро спросила я.

— Он сойдёт с ума, решив, что навязанный мир настоящий, а этот лишь кошмарный сон. Я… не хочу терять друга.

— Хорошо?.. — Я дотронулась пальцами до горла. — Я больше не кричу.

— Это временный эффект, пока ты в воде. Как только выйдешь, всё вернётся.

— А сколько нужно потеть, чтобы вывести яд?

Габриэль скрипнул зубами.

— Два часа.

Два часа с магией иллюзии сна? Если она такая опасная, то даже получаса много.

— Габ. Есть ли другой способ вывести яд без траты такого количества времени?

— Нет.

Он уронил голову на грудь и накрыл её свободной рукой. Мне кажется, всё, что маркиз сейчас делал, было направлено на помощь мне, а не Доулю. Как будто он смирился с возможной потерей друга и выбрал меня, как способ избавления от угрызений совести.

Может ли магия работать эффективнее, если носитель согреется?

— Эй, Габ. — Я откинула голову на стенку ванны. — Залезай.

— Ты точно умом тронулась, — после паузы ответил он.

— Может да, а может и нет. Я вот думаю… ты всё время мёрзнешь, а раз так, то и меридианы у тебя сужены, что плохо влияет на циркуляцию магии и её баланс в теле. Если тебя беспокою я, то не волнуйся, ты мне тоже не нравишься.

Габ поперхнулся и недоверчиво на меня посмотрел. Я же сделала вид, что совершенно не замечаю этого напряжённого и въедливого взгляда отъявленного сердцееда.

— Ха! — выдал он куда-то вверх.

Пф. Надо же, даже у чурбана, что отрезан от мира, есть мужское самолюбие.

Долго уговаривать не пришлось. Может, вслух он и говорил о том, что я сумасбродка, но тем не менее, в воду полез. Натренированные ноги, покрытые курчавыми волосками, появились прямо перед моим носом. Я не смогла поднять взгляд выше, ведь и того, что видела — было достаточно.

Красивые покрытые шрамами икры. На правой ноге, чуть выше колена, глубокая впадина, как будто там не хватало куска плоти. А может так оно и было. За сто лет чего только не происходило с этими землями. В борьбе за существование и кусок хлеба можно не только это потерять.

Заворожённая этим доказательством жажды жизни, я дотронулась кончиками пальцев до ямки и сглотнула. Гладкая, как шёлк кожа, без единой поры и волоса. Натянутая и искажённая.

— Было очень больно?

— Что? А, ты об этом. — В голосе Габа послышалась грустная усмешка. — Ничего такого. Со временем привыкаешь и перестаёшь обращать внимание. — Он неуклюже развернулся, запнулся о мои лодыжки и с грохотом свалился в воду, подняв тучи брызг. — Извини…

Я посмотрела на маркиза, потом на себя и фыркнула. Воды в ванне было на треть меньше. Видимо когда-то ею пользовались для повседневных дел, а не омовения. Пока я была здесь одна, это не так бросалось в глаза, но стоило маркизу сесть рядом, как сразу стало ясно — я поспешила с выводами.

— Это ведь не ванна, да? — спросила я притихшего и ссутуленного Габа.

— Нет.

— Тогда… здесь стирали бельё?

— …

— Ну не ночные же горшки в ней мыли?! — Габ вздрогнул и постарался стать ещё незаметнее. — Да ладно… — протянула я, борясь с чувством тошноты и брезгливости.

— Этой комнатой давно не пользовались, — попробовал он оправдаться.

— Ага. Ясно… Будем считать, что я ничего не слышала. Ты давай — грей воду. А то здесь стало как-то холоднее.

И это было не пустое предположение. В комнате действительно стало прохладнее. Я даже разобрала, как потрескивает лёд на стенах.

Интересно…

— Лёд.

— Да? — Маркиз поднял глаза от воды и посмотрел на меня. — Надо добавить ещё?

— Да нет. — Я отмахнулась. — Мне с первого дня кажется, что этот лёд дышит. Но ведь такого не может быть, верно?

Габриэль нахмурился, и вдруг сосредоточился на подогреве воды. Я подождала две минуты, а потом спросила:

— Если он живой, то как по нему передвигаются хиёлты?

— Он не совсем живой.

— А как тогда?

— В этом льду заключено дыхание одного человека.

— Дыхание?

— Да.

— Человека.

— Угу.

— То есть, его слепок жизни?

Габ вздрогнул и уставился на меня широко открытыми глазами, на дне которых читалось недоверие.

— Ты… Разве в империи знают о таком?

— В империи? Нет, конечно. — Я пожала плечами и откинувшись на ванну, прикрыла глаза. — Мне об этом один бог рассказал.

— А зачем? — Габ подался вперёд, жадно ловя каждое моё слово.

— Ну. — Я замялась. — Понимаешь, когда-то я искала способ вернуть одного человека к жизни. По-настоящему.

— Твою маму?

— Да. Но из этого ничего не вышло, — тихо ответила я, чувствуя как по ноге скользит тёплый поток. — Вот тогда-то мне и объяснили, что если прежде не сохранить где-нибудь слепок жизни умершего, то вернуться сможет только оболочка. Кукла.

— Понятно.

Габ больше не стал ничего говорить, или объяснять. Вот только… моя левая стопа вдруг оказалась в его пальцах. Горячих пальцах. Маркиз осторожно размял мышцы, затем пальцы, а дальше…

Дальше я выгнулась и застонала от боли. Сквозь моё, убаюканное тёплой водой, тело прошёл разряд чистейшей и острой от жара магии. Видимо, он просто заговаривал мне зубы, говоря о том, что надо пропотеть. Этот чёртов яд из меня выжигали. Каждый орган, каждая клеточка тела была в огне. Не будь у меня магии жизни я бы просто сгорела, а так… мёртвые клетки восстанавливались, и на месте поражённых ядом органов рассыпались и вырастали новые.

Такое обновление не пройдёт для меня даром, поняла я, увидев в воде кровь. А следом за носом закровоточили уши, глаза, а потом и вовсе всё тело.

Яд выходил очень медленно. Иногда толчками, будто разрывая кожу перед тем, как проступить на ней крохотной, едва заметной глазу, каплей. Иногда вязко, словно не желая расставаться с понравившейся жертвой.

Когда я захаркала кровью, Габ отпустил ногу и привлёк меня к себе. Сидеть в таком положении было неудобно, даже больно, но я терпела. Терпела, потому что нутром понимала — ему сейчас так же плохо. Наверное, даже хуже, чем мне. Ведь причинить смертельную боль может не каждый. А причинить её тому, кто слабее и нуждается в помощи, тем более.

— Тише. Тише, девочка. Вот так. — Он поглаживал меня по голове и приговаривал, реагируя на каждое вздрагивание ещё большим теплом и заботой.

Из-за крови, покрывшей всё мое тело, я практически ничего не видела, да и слышала с трудом. Хотелось просто исчезнуть, зарыться в нору и переждать, но сколько бы не страдала от боли, был в замке тот, кто страдал сильнее. Доуль держался несколько часов, и я уверена — будь на его месте я — уже давно сошла бы с ума и умоляла о смерти.

Когда я перестала трястись и скулить, Габ приподнял мою голову, осторожно держась за подбородок, и заглянул в глаза:

— Всё ещё больно?

Я съёжилась, ожидая нового витка ломоты и рези, но его не последовало. Удивительно, но после нескольких минут жесточайшего страдания появилась лёгкость. Даже дискомфорт от быстро остывающей воды исчез.

Я высвободила голову и огляделась, стараясь не встречаться взглядом с маркизом. Комната погрузилась во тьму. Несколько горящих ранее магических огоньков пропали, оставив после себя едва заметное свечение. Мне показалось, что пространство резко уменьшилось за счёт разросшегося льда, а видимые сквозь него силуэты напоминали о том, что ни в одном месте этого замка мы не можем остаться только вдвоём.

— Как думаешь, — хрипло спросила я, — они будут нападать сейчас? — Я кивнула на уплотнившееся тёмное пятно справа.

— Нет. — Габриэль убрал с моего лица вылезшие из шнурка волосы и обнял ладонями. — Ты точно в порядке?

— Да. — Я попыталась вырваться, как сделала это немногим раньше, но ничего не вышло. Несмотря на мягкость его хвата, держал он намертво. — Думаю, мы можем уже идти к Доулю.

— Соля.

— Что? — буркнула я, смотря в воду.

Отчего-то момент моего исцеления оказался довольно интимным. А я не привыкла к такому. Уж лучше бы он как прежде разговаривал. Язвил со вселенской снисходительностью, или смотрел свысока. Или… В общем, любое или было бы лучше, чем идущая от сердца забота.