…Лиза не сразу поняла, что перед ней разворачивается церемония вручения Нобелевской премии в Стокгольме. «Российский физик — теоретик, доктор наук Елизавета Вороновская», — услышала она свое имя, произнесенное председателем комитета. Лиза вышла на сцену, по традиции украшенную тысячами свежих цветов. Король Швеции, находясь в центре круга, заключающего в себе букву "N" — символ Нобелевского фонда, вручил ей золотую медаль и диплом лауреата.

«Божечки ты мой, это за что же? Неужели за формулу?» — совершенно обескураженная, всматривалась в свое будущее Лиза. Она вспомнила, что за всю историю этой престижной премии её лауреатами в области физики были только две женщины, две Марии — Кюри и Гёпперт — Майер.

«Папе это понравится», — почему-то подумала она и смутилась. Тщеславие считалось в их семье недостойным чувством.

Потом она увидела эту девочку. Прямо возле своего подъезда. Ей было лет тринадцать, и она приехала из Саратова погостить к дедушке, а попала на его похороны. Хоронили академика со всеми почестями, никто особого внимания на девочку не обратил, а жена после поминок просто выставила приблудную родственницу за дверь, своих наследников хватало.

Лиза возвращалась после лекции, было уже совсем темно, зимой рано темнеет, да и мороз собачий, а тут — сидит на лавочке, трясется от холода. Позвала к себе чай пить. Там и выяснилось, что Олеся внебрачный ребенок. Из родни только мама, да и та безнадежно больна. Она и отправила ребенка к дедушке по отцу. Хоть какой-то шанс, что после её смерти не сдадут в детдом.

Лиза хорошо знала эту семью и то, что сын академика вместе со своей официальной семьей несколько лет назад погиб в авиакатастрофе. Академик вскоре от одиночества женился на своей домработнице Зине, чтобы хоть как-то заполнить боль в сердце и гулкую пустоту большой квартиры. И Зина лихо заполнила жизнь академика не только собой, но и своими детьми, такими же голосистыми и неуправляемыми, как она сама. Теперь она стала полноправной хозяйкой имущества академика, и лишний рот ей был ни к чему.

— Знаешь, поживи у меня несколько дней, а дальше что-нибудь придумаем, — сказала Лиза, но уже знала, что никуда эту девочку от себя не отпустит. Глаза у неё были такие же карие и бездонные, как у Вероники. Да и в самое первое мгновение, когда она увидела Олесю, вдруг вспомнила встречу с Вероникой. Тоже на улице. Она стояла с чемоданом и ревела от отчаяния, и ей тоже было некуда идти. Значит, судьба.

Мама Олеси прожила ещё несколько месяцев, они даже успели познакомиться и подружиться. Она считала, что Лизу Бог послал, да и Олеся тоже так считала. Она ходила за Елизаветой Ильиничной хвостом, восторгаясь всем, что Лиза делала, говорила, изучала. Но главное — её мир, мир формул и теорем, заворожил девочку раз и навсегда.

Потом Олеся попросила Елизавету Ильиничну её окрестить, и стала называть её мамой.

С удочерением было много хлопот. Не замужем, да и возраст уже за пятьдесят. Помогли коллеги. Нашлись знакомые в высших инстанциях, и стала Олеся носить фамилию Вороновских…

…Лиза смотрела хронику своей жизни: день за днём, год за годом. Она даже почувствовала запах «Марьюшкиного пирога», который испекла на совершеннолетие своей приемной дочери. И потом это безумное чувство гордости, когда Олесе вручали красный диплом об окончании университета. И ликование в день её свадьбы. И нежный холодок у самого сердца, когда она увидела в окне роддома Олесю с белым сверточком. «Мама! — кричала дочка в трубку мобильника. — Ты видишь, как она на тебя похожа? Видишь?! Мы с Вадиком решили назвать её Елизаветой! В твою честь! Ну, что ты молчишь, мама?!»

Она не могла говорить просто потому, что ком застрял в горле…

Последнее, что увидела Лиза, это памятник на Новодевичьем кладбище. Рядом с отцом и мамой, как она и просила. На мраморной плите было выбито: «Елизавета Ильинична Вороновская. Нобелевский лауреат в области физики, член — корреспондент Российской академии наук, профессор» и чуть ниже: «Женщина, которая спасла человечество от гибели».

Драмиург назначил Страшку на должность первого советника. У обитателей Пятнадцатого уровня это вызвало шок. Конечно, то, что Мелкого ждет наказание за работу на два фронта, никто не сомневался. Хозяин Земли и до этого много раз угрожал отдать его на переплавку за разные проделки, но потом всё как-то рассасывалось само собой, да и умел этот охальник и подхалим оказаться важной составляющей в нужный момент. Оттого и держал его Драмиург столько тысячелетий как персону особо к себе приближённую.

— Понять можно всё, кроме предательства, — вынес вердикт Драмиург и хлопнул свою печать на указ о ликвидации Мелкого.

Шивки рыдали, провожая своего любимца в коптильню, но приказ Главного не подлежал обсуждению. Мелкий не успел даже подпалить шерсть своего преемника, так как был переплавлен ещё до возвращения его с Чашаконджы.

Страшку свита Драмиурга встретила враждебно. Его внезапный взлёт по карьерной лестнице не сулил ничего хорошего. Такие выскочки склонны заводить свои порядки, а Пятнадцатый уже миллионы лет держался на устоях, сформированных самой Системой. И не какому-то элементалю их расшатывать.

Драмиург, представив Страшку приближенным, тут же разогнал всех по своим норам, оставив только новоиспеченного советника.

— Как только останешься один на один с вампирами, вурдалаками и прочей нечестью, включая Шивок… ах, да, ещё Змий обязательно приползет на тебя посмотреть… мыслеформы из Чёрной дыры подтянутся… в общем, всякий сброд тебя обступит и начнет бряцать своими регалиями и кичиться родословной. Но ты не робей, понял? — наставлял Страшку Драмиург. — Запомни, лучший метод защиты — нападение! Контрударом выставляй свои подвиги!

— Да какие у меня подвиги, — вздыхал Страшка. — Они все вон какие… блестящие, эрудированные…

— Ну, это ты брось! Твой главный козырь — выполнение миссии. Переиграть Алшуров, это тебе не вокруг Золотого Тельца выплясывать, как эти «блестящие умники». Ты победил титанов, это главное!

И все равно Страшка чувствовал себя ничтожеством. Вернее, ему почти каждую секунду напоминали про то, что он — ничтожество, без роду, без связей, ну и так далее… Наконец, он набрался храбрости и попросил Драмиурга вместо себя назначить на должность советника Старка.

— Вот это настоящий воин! Он сможет много пользы принести и Пятнадцатому, и землянам.

— Ты меня не учи, кто что может, — нахмурился Драмиург. — Без тебя знаю заслуги Старка. Но быть советником не его конёк.

— И не мой, — буркнул в отчаянии Страшка, забыв перед кем стоит. — Весь этот придворный цирлих — манирлих… Сожрут и не подавятся.

— А я тебе который раз твержу — не дай себя сожрать! Ты же можешь! Вон за какую-то девчонку заступился, а тут…

— Там был открытый бой, а здесь одни интриги, — не унимался Страшка. — Отпусти, очень прошу!

И Страшка умоляюще сложил свои мохнатые лапищи и уставился на Драмиурга немигающим взглядом.

Драмиург не привык менять своих решений. Он всегда получал то, что хотел. Но этот мохнатый ком с индюшиным носом ставил его в тупик.

«Упорный, однако, как кремень. И к тому же не очень отёсанный», — думал он. Нравился ему ершистый Страшка, и всё тут. Хотелось, чтобы он всегда был под рукой. Это напоминало Драмиургу, хоть и очень отдаленно, собрание Ангелов, их светлое товарищество, где все были как один и один как все, и не было фальши между ними.

Потом Драмиург получил эту планету в свое безраздельное пользование, и не важно, как и почему. Но, как и положено по главному сценарию Системы, вносил хаос и тьму в жизнь землян.

Воплощение парадоксальных замыслов Архитектора нуждалось в таких ярких личностях, как он, Драмиург, а не в аморфном ангельском облаке. Этот факт заставлял его возноситься выше всех самых смелых мечтаний. Он уже видел себя безраздельным и полноправным правителем всей Галактики и Черных дыр…