— Так что ж ты сразу…

— Я думал ты выпендриваешься, не хочешь при чужих.

— Серый! Ну, как же так! Откуда? Сколько лет прошло, — не могла прийти в себя Вероника.

— Знаешь, как долго я тебя ищу? С того самого времени, как ты уехала в город.

— Ты меня по заданию родителей искал? — насторожилась Вероника.

— Нет, конечно. Дядя Жора, кажется, так и не понял, что ты ушла. Он на следующий год от белой горячки… — Антонов замолчал.

— Ну, ясно. А мама? А близняшки? Как они? Ты бываешь в Гнездиловке? — Вероника вдруг почувствовала острую тоску по дому. Почти десять лет она гнала от себя малейшее воспоминание о родном селе, вытравила из себя все, что было связано с ним. Даже друга детства не узнала, а ведь сколько времени вместе проводили, хоть он и старше нее был на лет пять кажется.

Антоновы жили на соседней улице. Жили добротно — хозяйство, огород, птичий двор. У Серого даже велик свой был, но он не скупился, каталась на нем вся детвора. Только Веронику он сажал на перекладину и вез по улице сам. Она от гордости крутила головой, и он покрикивал, подражая своему отцу, «Не вертись, шиндря!».

— Вероника, я всегда тебя помнил. Просто мегаполис засасывает, сама знаешь. А когда мне отец сказал, что ты уехала поступать и пропала, стал тебя искать. Но я в райцентре искал, не думал, что ты в столицу подашься.

— Почему?

— Ты всегда такая робкая была, тихая. Из-за своего папаши что ли… Я когда наш местный политех бросил, сначала пошел в полицию работать. Там на следующий год направление дали в Москву, и я, представь, с первой попытки поступил в университет МВД на следственный факультет. И знаешь почему? Представлял тебя. Думал, вот выучусь и буду защищать, таких как ты, — сказал Антонов и снова взял ее за руку. Вероника ее отдернула и отодвинулась.

— Вот еще выдумал! Ничего ты про меня не знаешь! Я последние два года только и мечтала из дома убежать. Отец допился до того, что стал руки распускать. А мать! Мать всегда на его стороне. Малышня, Севка с Катькой, орут, сопли распустят, есть просят, а они ругаются, бутылку выглушат и снова ругаются. Осточертело! Боялась, что до смертоубийства дойдет. Думала, хоть куда, только не здесь.

— А как ты в Москву попала?

— У меня аттестат с отличием. Сначала тоже хотела в местный вуз, но доехала до города, побродила, подумала, что здесь меня легко будет найти, взяла билет на поезд и — в Москву!

— Прямо по Чехову…

— Ну, типа того. Я последние два года, как решила бежать, деньги откладывала. Понемногу, чтобы мать не заметила. А где у нее заначки, я знала. Она все на отца грешила, не могла на меня подумать. А потом еще бабка из Сибири присылала на мое имя. Не доверяла отцу, знала, что пьет по-черному. Я получу на почте, а матери половину отдам, она никогда не проверяла. В общем, сумма скопилась хоть и небольшая, но на билет и на жилье на первое время у меня было.

— А как ты в Академию попала? Туда же конкурс сумасшедший… Я, честно скажу, тебя в научной среде и не искал. Думал, ты по гуманитарному делу пошла или в театральное. Ты же в танцевальный кружок ходила…

— Ух ты! А ты и вправду за мной следил. А я думала, старшеклассники на мелюзгу внимания не обращают, — теперь улыбаться настала очередь Вероники.

— Ну… — смутился Антонов.

— Да ладно тебе, Серый, мы же уже взрослые дяди и тети, — продолжала подначивать Вероника.

— Знаешь, в тебе какая-то загадка всегда была, будто внутри пламя горит, а внешне — ледяной покров.

— Красиво сказал, поэтично, для следователя даже слишком… Но ты про Академию спросил. Так странно тогда все сложилось, до сих пор поверить не могу. Я на квартиру к бабке устроилась, прямо с вокзала к себе повела, деньги взяла вперед за месяц, а через неделю меня выгнала. Стою на улице с чемоданом, реву, не знаю, что делать. Девушка мимо идет, остановилась. Это Лиза была. Она в этом районе чисто случайно оказалось. По просьбе своего отца академика Вороновского относила кому-то работу или рецензию на докторскую, не помню уже. Говорит «Пойдем к нам, отец что-нибудь придумает». Ну, я и пошла. Другого варианта у меня не было, — Вероника замолчала, будто припоминая все детали того времени.

— А потом?

— А потом… Ну, как тебе, если покороче. Я еще не успела сдать аттестат, все колебалась между педагогическим и МГУ. Да, только не смейся, но голова у меня тогда кружилась конкретно. Я в Москве и передо мной все вузы столицы! И сдавать медалистам только один предмет! Тогда я не понимала, какое значение во время этого единственного экзамена сыграет то, что я приехала из Тмутаракани, и сколько мне дополнительных вопросов навесят, чтобы провалить наглую провинциалочку…

— Да ладно, не все так плохо и в те времена было, я тоже без всякого блата прошел, — сказал Сергей.

— Не знаю, как ты, а к деревенским девчонкам тут особый подход, — усмехнулась Вероника. — Но это не важно. Пойдем дальше, потому что дальше было самое удивительное. Илья Аркадьевич меня проэкзаменовал на предмет точных наук и решил что я… ну, в общем, что я… — Вероника не знала, как рассказать другу детства, как академик, просмотрев все решенные ей задачки, бегал по комнате и выкрикивал: «Доча, да ты же нам самородок отыскала! Вот! Я всегда говорил, что мысль свежая, она там, в глубинке зреет!»

— Илья Аркадьевич считал, что ты принесешь науке больше пользы, чем учителем в школе? — осторожно напомнил о себе Антонов.

— Ну, как-то так. В общем, мы с Лизой, как сказал Илья Аркадьевич, отнесли наши аттестаты на факультет ядерной физики в специализированный институт при Российской Академии наук. Ты не поверишь, Серый, но мне даже на аббревиатуру было смотреть страшно. А когда мы увидели себя в списках поступивших…

— Илья Аркадьевич, наверное, помогал.

— О, ты его не знаешь! Да он скорей бы жабу проглотил… — тут Сергей и Вероника рассмеялись. Оба вспомнили считалку, которую сами придумали и очень этим гордились: «Если был бы я дебил, я бы жабу проглотил, но мы умные ребята, мы найдем понюшку клада, раз, два, три, четыре, пять — я иду искать». Чушь, конечно, но тогда это казалось гениальным.

— Никто нам не помогал, просто набирали спецкурс по новым правилам. Вступительных экзаменов вообще не было. Нас просто тестировали не на предмет знаний, а на предмет сообразительности, нестандартного подхода к стандартным проблемам, если тебе это будет понятнее. А главный критерий был — степень обучаемости. То есть, сможешь ли ты стереть из памяти все стандартные решения задач, которые в тебя вбивали десять лет в школе, и обучиться новым принципам мышления. В итоге нас на первом курсе было всего двадцать два человека. Потом, уже во время обучения, половину перевели на другие факультеты, и до дипломных дошла всего десятка. Вот наша «великолепная четверка», которую ты рассматривал в комнате Лизы, из этих десятерых.

— А Илья Аркадьевич? Он тоже у вас преподавал?

— Нет, у него только старшие курсы и аспиранты были, а мы же первогодки, мелюзга… Но мы постоянно приходили к Лизе домой, всегда у него на виду. Он с нами общался, но очень редко. В основном с Ленчиком и Аликом. А когда мы перешли на второй курс, его не стало. Обширный инфаркт.

— И вы остались без идейного руководителя, как я понял, — сказал Антонов и придвинул к себе блюдце. Он осторожно извлек из него медальон и стал протирать заготовленным кусочком бинта.

Постепенно чернота отступала, ромб приобретал первозданный серебряный облик и на нем одна за другой проявлялись буквы. Наконец, Вероника с Сергеем смогли прочесть все слово. На медальоне было выгравировано «ЭРСИДАХ».

Оба не знали, что означает слово «ЭРСИДАХ». Вероника взяла медальон из рук Антонова и долго рассматривала.

— Осталось на зуб попробовать, — пошутил Сергей, но теперь его слова не вызывали в ней негативную эмоцию. Она знала, чувствовала, что рядом — друг, а значит ничего не страшно, значит они вдвоем, и эта сила способна преодолеть любые преграды, разгадать любую тайну.