— Гашиш, марихуана, синтетика?

— У вас прямо, как в Амстердаме, — театрально восхитился Драмиург.

— Стараемся, — расплылся в улыбке мужчина, выпуская колечко дыма.

— Но, возможно, того, что мне нужно, у вас нет.

— У нас есть всё, — отрезал толстяк и встал из кресла, направляясь к огромному дубовому столу. Теперь, когда глаза адаптировались к потемкам, Драмиург рассмотрел не только этот стол, но и стеллажи вдоль правой стены, а также небольшой шкаф и кабинетный рояль по левую сторону. При этом в комнате оставалось достаточно места, чтобы казаться просторной.

— Мне нужны последние результаты из лаборатории Савельева, — сказал Драмиург, с усмешкой наблюдая за реакцией мужчины. Даже в темноте было видно, как его холеные щеки покрываются багровыми пятнами.

— Кто вы?!!

— Тот, кто подарил тебе бессмертие, шут гороховый!

Драмиургу надоело играть в интеллигентность. Еще и сотни лет не прошло, как этот хлыщ в ногах у него валялся, умоляя изменить диагноз в медицинском заключении.

— Эту рухлядь ты из подземелий Лубянки себе натаскал? — он подошел к роялю, отбросил крышку и правой рукой пробежал клавиши в хроматической гамме.

Мужчина всё еще не мог оправиться от ужаса. Его пальцы, вцепившиеся в край стола, побелели, по лицу стекала струйка пота, колени дрожали.

— Э, братец, да тебя сейчас удар хватит. Ты бы присел, что ли.

Мужчина послушно опустился на стул, а Драмиург устроился в кресле, в котором недавно сидел его собеседник. Закинув ногу за ногу, он молча ждал, пока толстяк придет в себя.

— Простите, я сослепу не опознал, — наконец пролепетал мужчина, продолжая смотреть на Драмиурга, как кролик на удава.

— Ты же ученый, не стыдно наркотой торговать? — покачал головой Драмиург. — Яша Блюмкин был бы поражен, увидев, во что превратился его лучший исследователь и оккультист.

— Времена другие, — вздохнул толстяк, немного успокоившись. — Да и где он сейчас, ваш Блюмкин?

— Да там же, где и всеми уважаемый Троцкий, — криво усмехнулся Драмиург. — Дальше будем историей советской разведки заниматься или перейдем к делу?

— Право же, я не знаю, чем…

— Хочешь к своим бывшим дружкам присоединиться? Я могу это прямо сейчас устроить, — не повышая голоса сказал Драмиург.

— Но как я попаду в лабораторию?! Туда же спецдоступ! — взвизгнул толстяк.

— Не истери! — прикрикнул на него Драмиург. — Академик Каширин тебе родня, кажется.

— Двоюродный дядька по отцовой линии. А толку? К нему ни на какой козе не подкатишь!

— На козе и не надо. Ты лучше вспомни свою ученую степень и пообщайся, как коллега с коллегой.

— Тогда не понял, при чем тут родство?

— При том, что это повод навестить дядьку. Чужого он и на порог не пустит. Кстати, кроме тебя, у него больше родичей не осталось. Поэтому дерзай, дружок! И запомни, мне нужны последние результаты исследований. Как ты их достанешь, твои проблемы. А не достанешь…

Драмиург встал из кресла и вплотную подошёл к толстяку.

— Тебя в Преисподней уже давно заждались, — сказал он с усмешкой и, не оглядываясь, пошел к выходу. Но у самой двери оглянулся.

— Да, и штаны поменяй, воняет.

Сначала было темно, как в склепе. Хотя Вероника в склепе никогда не была, но подозревала, что там всегда темно и душно. Постепенно своды пещеры расширялись и в конце концов достигли своего абсолюта. Вероника вышла в огромный зал и зажмурилась. Прямо в глаза откуда — то сверху бил сноп ярких лучей. Она передвинулась к середине зала. Это помогло. Световой луч пронизывал пространство по касательной, и теперь Вероника стояла в хорошо освещенном помещении, при этом оставаясь в тени. Но осмотреться она так и не успела.

— Ника! — позвал её до боли знакомый голос, и она как сомнамбула пошла на него.

Это был Лёнчик. Он стоял в проеме двери. Именно оттуда бил луч, поэтому она видела только силуэт, но в том, что это Лёнчик, не было никаких сомнений. Она бы узнала его в многотысячной толпе мегаполиса, среди любых созвездий Галактики. Потому что таким жаром обдавало сердце только при его появлении.

— Ты! — кинулась она навстречу, в его руки, раскрывшиеся для объятия.

— Как хорошо, что ты пришла. Пойдем, тебя ждут…

Он взял её за руку и повел прямо в этот нестерпимо яркий свет. Она опять зажмурилась, но теперь нечего было бояться. Её рука была в его руке. А за ним хоть на край света.

«Фу, бред какой! «За ним хоть на край света…» Вот сейчас на этот край он меня и потащит», — очнулась Вероника, вспомнив, что находится в «кротовине», где мысль становится материальной.

Она попыталась освободиться, но это было непросто. Часть ее существа мягко и безвольно утекала вслед за Лёнчиком, тогда как другая часть пристально наблюдала за происходящим.

— Отпусти, — с ужасом прошипела она, видя, что Лёнчик заводит её в какой — то старый мрачный дом. Но уже через секунду она поняла, что провела в этом доме всё своё детство.

Вероника не успела опомниться от такой смены декораций, как ей навстречу вышли очень постаревшие отец и мать. Она поёжилась, ожидая пьяной брани. Но ничего такого не последовало. Мама протянула к ней руки.

— Доченька, сколько лет прошло, а я всё жду и жду.

Вероника кинулась к ней, уткнулась в плечо и… зарыдала. От мамы пахло теплом и сдобными булочками, она гладила Веронику по голове и тоже плакала. Отец обнял их обеих.

— Ну, будет вам, будет, — по его морщинистым щекам тонкой струйкой стекала влага.

Всё детство она мечтала именно о такой сцене примирения, да так и не дождалась, сбежала, закрыв за собой злополучную дверь отчего дома бесповоротно и навсегда. По крайней мере, так ей тогда казалось.

— Катька! Севка! Где же вы? Старшая сестра приехала! — крикнул куда — то вглубь комнаты отец, и оттуда, будто дожидаясь этого призыва, немедленно появились близнецы. Но это были уже не малыши, которых она оставила много лет назад в Гнездиловке, а юноша и девушка, ладные и улыбчивые. Они тоже принялись обнимать Веронику и радоваться встрече.

— Мать все уши нам про тебя прожужжала. Сначала говорила, «вот Ника приедет, она вам задаст», потом «когда Ника вернется, вам, неучам, будет стыдно» или «куда уж вам до старшей сестры! С нее пример берите», и так по любому поводу, — рассказывал, смеясь, Севка.

— Хватит глупости говорить, — приструнила его мама. — Лучше помоги отцу обеденный стол раздвинуть. А я на кухню, обед соберу. Булочек с изюмом напекла, сердце как чувствовало, — приговаривала она, удаляясь. Катька пошла помогать.

Вероника осталась вдвоем с Лёнчиком. Он смотрел на нее и улыбался. А у нее бешено колотилось сердце. Они сидели на старом продавленном диване. Вероника помнила в нём каждую вмятину. Ещё бы! Она все детство проспала на этих пружинах, боясь лишний раз повернуться, чтобы не вызвать гнев и побои пьяного папаши.

Она уже не понимала, какая из двух половинок настоящая она, Вероника. Та, с которой всё это происходит, или та, которая наблюдает. Но приятнее было быть первой…

Лёнчик обнял её и поцеловал. Он нисколько не стеснялся присутствия в комнате отца и брата. Да они и не обращали на них внимания, поглощенные столом, который от старости разваливался прямо на глазах. Севка притащил инструменты, и теперь они что-то там подпиливали, подкручивали, подклеивали.

— Ты теперь всегда будешь со мной, — сказал Лёнчик. — Никуда тебя не отпущу.

— Но я… — Вероника подумала, что если она не признается, что в ее жизни появился другой, то потом время будет упущено.

— Но разве это имеет какое — то значение? — сказал Лёнчик, выслушав ее сбивчивую речь.

— Никакого! — с облегчением выдохнула Вероника и теперь сама нашла влажные губы Лёнчика. От поцелуя закружилась голова, она со смехом его оттолкнула, но тут же снова прильнула к нему и… потеряла счёт времени.

— Дети, за стол! — отрезвил голос отца.

Вскоре уже все с аппетитом уплетали наваристый борщ, который никто не мог приготовить лучше мамы. А потом были котлеты с картофельным пюре. И ещё салат из помидоров и огурцов, обильно сдобренный домашним постным маслом. Завершил обед горячий чай с домашней выпечкой. Никто ни разу не упомянул о спиртном, не сказал бранного слова, не посмотрел косым взглядом.