– Дай руку. Вот так, – я взял её ладонь и медленно поднёс к морде живкороя, не касаясь. – Пусть сначала запах твой узнает. Только не дергайся.

Корнепий вытянул нос и осторожно обнюхал детские пальцы. Усы его щекотно прошлись по коже. Элиза зажмурилась, замерев, как мышь под взглядом совы. Но живкорой не сделал ничего страшного – только фыркнул, обдав её руку тёплым воздухом, и снова заурчал, на этот раз тише, мягче.

– Он… он не злой, – приоткрыв один глаз, прошептала сестра,

– Я ж говорю, а ты мне не верила. Теперь попробуй погладить вот тут, – я положил её ладонь на лоб зверя поверх своей.

Элиза робко провела пальцами по серовато‑бурой шкуре. Корнепий блаженно прикрыл глаза. Чуть позже он сделал шаг ближе и подставил морду, требуя продолжения. Сестра, осмелев, погладила его ещё раз, уже сама.

– Ой, он такой милый! И урчит, как кот! – на её лице наконец проступила улыбка. – Войцех, а можно я его… ну… буду гладить иногда?

– Можно, – наблюдая за ними, я отошел немного в сторону. – Только в нору к нему смотри не лезь. И постарайся так больше не кричать. У него слишком чувствительный слух. Уверен, он испугался гораздо больше твоего.

/Связь установлена: питомец «Корнепий» внёс «Элизу Мейер» в круг «своих»./

/Питомец будет защищать данного человека как члена своей семьи./

Одной заботой меньше. Теперь, даже когда меня нет на участке, за сестрой будет приглядывать Корнепий, который скорее даст себя на куски порвать, чем подпустит к ней чужака или дикого зверя, забредшего на мой участок.

Корнепий, получив свою порцию ласки, удовлетворённо заурчал, развернулся и принялся деловито закапываться обратно в землю – видно, вспомнил про недокопанный ход или учуял где‑то под полем зазевавшегося вредителя.

– Уходит! – Элиза разочарованно протянула руку ему вслед.

– Работать пошёл, – усмехнулся я. – Ещё увидитесь, не переживай. Он теперь от тебя ни на шаг не отойдёт, помяни моё слово.

Сестра проводила взглядом исчезающую в земле крупную тушу живкороя и потом повернулась ко мне. По глазам сразу стало понятно, что она в восторге.

– У тебя самый лучший питомец на свете! – воскликнула Элиза. – Я тоже хочу себе живкороя.

– Тебе Корнепия мало? – я потрепал её по макушке и громко засмеялся. – Он парень ревнивый на внимание. Да и в целом его вид ведет одиночный образ жизни. Чужаков на своей земле они не терпят. Мы для него – приятное исключение. Ведь не претендуем как его сородичи на еду, которая находится глубоко в земле.

Элиза хихикнула и ещё раз оглянулась на взрытую землю, словно надеясь, что Корнепий передумает и вылезет обратно. Но земля молчала, лишь чуть подрагивала где‑то в глубине, выдавая неутомимую работу живкороя.

– Ладно, пойдём в дом, – я подтолкнул сестру к тропинке. – Скоро завтракать будем. Заодно с моим помощником тебя познакомлю, он как раз должен вернуться.

– У тебя и помощник есть? – Элиза подняла на меня глаза, в которых снова вспыхнуло любопытство.

– А то, – усмехнулся я.

Не успели мы дойти до крыльца, как из‑за угла дома показался сам Радован. Рукава закатаны, в руках – пустое ведро. Завидев нас, он остановился и с любопытством уставился на незнакомую девочку.

– Войцех, это кто ж к нам пожаловал? – Радован поставил ведро на землю и вытер ладони о штаны.

– Это сестра моя младшая, Элиза, – я приобнял девочку за плечи и легонько подтолкнул вперёд. – Вчера ко мне приехали вместе с мамой. А это, Элиза, Радован – мой помощник и правая рука. Без него я бы тут половину дел не переделал.

Радован расплылся в добродушной улыбке и неуклюже поклонился.

– Вот оно как! – он покачал головой. – То‑то я гляжу, личико знакомое. На брата похожа, точно. Ну, будем знакомы.

– Здравствуйте, – Элиза чуть смутилась, но тут же выпалила. – А вы знали, что у Войцеха есть огромный живкорой? Он меня сначала напугал, а потом я его гладила! Он урчит, как кот!

– Знаю‑знаю, – Радован весело подмигнул мне. – Корнепий‑то у нас знатный сторож. Я первое время сам его как огня боялся, что уж про тебя говорить. А теперь – привык. Он зверь умный, своих не тронет.

Сестра заулыбалась от того, что взрослый говорит с ней на равных, и принялась было пересказывать Радовану всю историю знакомства с живкороем в красках. Я уже хотел позвать обоих в дом, как вдруг по тропинке ведущей к дому, тяжело опираясь на кривую палку, шел старик Витольд.

Седые волосы торчали во все стороны, рубаха слетела с плеча набок, лицо багровое. Он водил вокруг мутным, бегающим взглядом, будто высматривал кого‑то, и, заметив нас, решительно заковылял навстречу. Элиза испуганно прижалась ко мне.

– Вот ты где, поганец! – выдохнул дед, тыча палкой в сторону Радована. – А ну стой, не уйдёшь!

Мы переглянулись. Радован растерянно ткнул себя пальцем в грудь, будто спрашивая: «Это он мне?»

Но не успел никто и слова сказать, как Витольд, кряхтя, протиснулся мимо меня и схватил моего помощника за рукав.

– Постой‑ка, внучек! – дед вцепился в Радована неожиданно крепкой хваткой. – Это что же ты, паршивец, бабкин‑то перстень куда дел? Серебряный такой с камнем драгоценным! Я ж тебе его на сохранение давал, аккурат перед сенокосом!

Радован растерянно заморгал, переводя взгляд с меня на старика.

– Витольд, какой перстень? Я… я же тебе не внук на самом деле.

– Как это не внук⁈ – Витольд побагровел и тряхнул его за грудки. – А ну, отдавай, что взял! Все вы, молодые, только и норовите у старика последнее утащить! Я ж тебя растил, оглоед, с пеленок! А ты бабкину память пропил, поди?

Я нахмурился. Это уже было не просто стариковское брюзжание. Витольд по‑настоящему разозлился, его аж трясло. Он вцепился в Радована мертвой хваткой и тянул на себя, выкрикивая обвинения одно нелепее другого.

– Никакого перстня я не брал! – Радован попытался отцепить пальцы старика, но тот держал на удивление цепко. – Войцех, да скажи ты ему!

– Витольд, отпусти его, – я положил руку деду на плечо. – Нет у Радована твоего перстня. И внуком он тебе не приходится, ты путаешь.

– Чего я путаю⁈ – старик резко обернулся ко мне, и в его выцветших глазах мелькнула совершенно дикая злость. – Ты‑то кто такой вообще? Самозванец! В дом мой влез, землю мою забрал себе! Думаешь, я не вижу⁈ Гулос! Это ты, Гулос, опять воду мутишь!

Меня будто холодной водой окатило. Он назвал меня Гулосом. Бывшим землевладельцем‑тираном, которого уже давно упекли за решетку.

Дело принимало совсем скверный оборот.

– Беатрис! – крикнул я. Охотница, всё это время наблюдавшая за сценой, тут же подошла. – Помоги усадить его на лавку.

Мы вдвоем кое‑как оторвали трясущегося старика от Радована и усадили на широкую лавку у стены. Витольд продолжал что‑то бормотать, грозить кулаком и сыпать обвинениями, мешая в одну кучу Гулоса, историю про перстень, давно умершую жену и сенокос десятилетней давности.

Радован отошел в сторону и посмотрел на меня круглыми от испуга глазами.

– Войцех, да он… он совсем умом тронулся, – прошептал помощник.

Вот это меня и насторожило. Я присел на корточки перед стариком и внимательно вгляделся в его лицо. Зрачки у Витольда были разного размера, взгляд плавал, не мог сфокусироваться на одной точке. По подбородку стекала тонкая струйка слюны.

В прошлой жизни я насмотрелся на стариков с угасающим разумом. Болезнь эта подкрадывается медленно, годами. Человек забывает имена, путает дни, теряет нить разговора. Но она не накрывает за один день, превращая спокойного деда в буйного безумца, который кидается на людей с кулаками.

Память у Витольда шалила, да, но соображал он вполне здраво… Нет, тут что‑то другое. Деменция так стремительно не прогрессирует. Словно у него была «белочка» или чего ещё похуже.

– Витольд, – нащупывая пульс, я взял его за руку. Сердце колотилось часто, неровно. – Витольд, посмотри на меня. Ты сегодня ел что‑нибудь? Пил?

– Бражку пил, – неожиданно осмысленно буркнул Витольд, а потом снова уплыл, забормотал про какого‑то соседа. – Хорошая бражка вышла, забористая… крепкая…