Я сложил оба письма и спрятал за пазуху. Сжигать я письмо не стал – мало ли, ещё пригодится. Но к словам неизвестной решил прислушаться. Предупреждён, значит, вооружён.

А пока у меня были дела поважнее графских интриг. Мать Руфь. Оберег Беатрис. И эти проклятые листовки.

Я сел на запряженную телегу и направился в Преславицу.

Неторопливо проехал по центральной улице, и взгляд мой невольно цеплялся за столбы и стены.

Листовок стало больше.

Если в прошлый раз их было всего несколько, то теперь они пестрели чуть ли не на каждом заборе. Кривой портрет, имя «Радован Вуйчик», сумма награды – десять зиллингов. Кто‑то постарался расклеить их по всей деревне.

Я хмуро разглядывал ближайшую, когда рядом раздался голос:

– Эй, гляди‑ка! – какой‑то батрак в драной рубахе, проходивший мимо с мешком на плече, ткнул пальцем в листовку и заржал. – Радован! Слышь, а у тебя ж помощника так зовут, нет? Уж не он ли это, беглый‑то? Ха!

Сердце у меня на миг ёкнуло, но лицо осталось спокойным.

– Радованов на свете – что собак нерезаных, – изобразив усмешку, лениво отозвался я. – Мой‑то Радован отродясь дальше Преславицы не убегал. Перо да бумага – вот его каторга.

Батрак загоготал.

– Ха, и то верно! Беглый каторжник, что в бумажках сидит – вот умора! Ну бывайте, господин Мейер.

Он зашагал дальше, посмеиваясь, а я остался стоять, чувствуя, что ситуация стала накаляться.

Я ведь так и думал, что рано или поздно кому‑нибудь это придёт в голову. Имя редкое, помощник на виду, листовки на каждом столбе. Пока что это шутка, всего лишь нелепая болтовня подвыпившего батрака. Но от шутки до доноса – один шаг.

Сегодня посмеялся один, завтра задумается другой, а послезавтра кто‑нибудь решит, что десять зиллингов на дороге не валяются. А там и до совместной поездки в Серые земли недалеко.

Наконец, моя телега остановилась напротив дома матери Руфь. Странно, что очереди к ней сегодня не было. В голову невольно стали закрадываться нехорошие мысли. Она никогда не брала «выходных».

Я постучался в дверь и вскоре услышал её хрипловатый голос, предлагающий войти внутрь. Внутри дома матери Руфь царил непривычный полумрак. Сама старуха сидела у очага в длинной, расшитой странными узорами рубахе, которую я раньше на ней никогда не видел.

– Здравствуй, Войцех, – не поворачивая головы, тихо произнесла она. – Зря ты пришел ко мне. Сегодня я не принимаю.

– Добрый день, мать Руфь, – я остановился у порога. – Да я заметил, что у ворот ни души. Надеюсь, всё хорошо? Что за повод?

Старуха наконец повернулась ко мне и ответила:

– Для таких, как ты – пришлых – повода нет. Обычный день. Но для нас, кто пустил корни в эту землю задолго до того, как империя провела здесь свои границы, сегодня Ночь Озимого Покрова. День, когда живые отдают дань уважения тем силам, что дремлют под корнями. Раз в год я закрываю ставни и позволяю себе побыть просто старухой.

– Никогда не слышал об этом «празднике», – проходя вглубь комнаты и присаживаясь на край свободной лавки, честно признался я.

– И не должен был, – сухо ответила она. – Местные помалкивают, а империи нет дела до наших суеверий. Но ты ведь пришел не о праздниках расспрашивать. Говори, что стряслось?

Я вздохнул, собираясь с мыслями. Ситуация с Беатрис не выходила у меня из головы.

– Я из‑за Беатрис, – прямо начал я. – Девушка‑охотница, что живет теперь у меня на участке. Она тает на глазах, мать Руфь. Не спит неделями, ее мучают страшные кошмары. Говорит, что всё началось, когда из ее старых угодий ее выжила какая‑то первородная тварь. Беатрис верит, что монстр медленно вытягивает из нее жизнь. У нее был оберег – Деревянная фигурка Лесной Матери, которую вырезала ее бабка. Беатрис оставила ее в старой избушке, когда бежала от монстра. Сама она сделать новую не может – не успела перенять знание. Я подумал… может быть, ты сможешь помочь? Сделать новый оберег, заговорить травы или приготовить отвар, который отгонит эти кошмары и вернет ей сон?

Мать Руфь долго молчала. Она смотрела на огонь в очаге, и в ее зрачках отражались багровые языки пламени. Наконец, старуха медленно поднялась и подошла мне. На ее лице страшная гримаса.

– Ты просишь о невозможном, Войцех, – заявила мать Руфь. – Мои заговоры тут не помогут. Тебе нужно либо прогнать эту девку… либо убить!

Чего? Убить⁈ Сначала старик Витольд, теперь и Руфь сошла с ума?

Такое впечатление, что в Преславице у стариков началось какое‑то обострение!

– Мать Руфь, я не пойму, к чему ты клонишь? – поинтересовался я.

– Кровь у неё проклятая – внезапно заявила старуха.

– Я всё равно ничего не понимаю. Болезнь это какая‑то или что? – допытывал я.

– Есть люди, в ком течёт особая кровь. С виду – обычный человек, а на самом деле внутри сидит зверь, который дремлет до поры до времени.

Я нахмурился. Про порчу и сглаз я в деревне наслушался ещё в той, прежней жизни, и веры к таким россказням у меня было немного. Но в этом мире, где картошку можно вырастить за пять десять‑минут отмахиваться от всего подряд было бы глупо. Чудес тут хватает.

– В былые времена таких как эта девка из деревень гнали, – продолжила Руфь. – Не со злого умысла, а от страха. Сыщут в семье хоть одного с этакой кровью и всю семью прогоняют прочь, в чащу.

Я слушал, и в голове помаленьку складывались куски, которые раньше валялись порознь. Беатрис ведь и впрямь жила в лесу. Она и её родня. Я тогда ещё удивился про себя: места кругом глухие, лес со всех сторон обступает, до любой опушки рукой подать.

А выходит, что родственники Беатрис не по своей воле в лес жить ушли. Их туда просто загнали силой.

– Её предков прогнали из деревни, – проговорил я медленно. – Оттого они в лесу и осели.

– В верном направлении мыслишь, – кивнула старуха.

– Погоди, мать Руфь. Я Беатрис не первый день знаю. Охотница, каких поискать ещё надо. Она один раз моего живкороя от живодёра отбила – стрелой тому колено пробила навылет. Хотя она с нами тогда не так уж и много прожила, а готова была пойти на такой риск, чтобы защитить меня и мою землю. А ты мне говоришь, что я должен её убить или прогнать. За что? Просто потому, что её далекие предки в чем‑то провинились? Так это не её вина вовсе.

Руфь только покачала головой, и в этом движении была усталость человека, которому в сотый раз приходится толковать одно и то же.

– А я и не говорю, что она плохой человек. Тем более когда луна молодая, – Старуха выдержала паузу. – А как нальётся полная… Вот тогда ты, сынок, локти кусать будешь, что меня не послушал.

Холодок невольно пробежал у меня вдоль хребта.

– Что с ней произойдет в полнолуние? – нахмурившись, спросил я.

– Зверем кровожадным обернётся. Не той верной помощницей, которая готова за тебя в огонь и в воду. Она тебя не признает. Кого первого учует, того и разорвёт. Хоть тебя, хоть помощника твоего, хоть живкороя, – Руфь подняла кривой палец. – А поутру встанет, глаза протрёт и знать ничего не знает. Ни крови на руках, и в памяти – ничего. Подумает, спала всю ночь крепким сном.

Я промолчал. В горле пересохло, будто пыли наглотался.

– Хворь эта по крови идёт, – добавила старуха тише. – От матери к дочке, от отца к сыну. В Преславице про неё давно ведали. Мои пращуры боролись с носителями этой крови как могли: в полную луну запирались по избам, обереги над дверьми вешали. А после уж и сами на них охотиться стали, на тварей этих. Били без жалости, год за годом, покуда последние в чащу не сбежали. Туда, куда нога человечья не ступает.

Туда, где жила Беатрис со своей роднёй.

Всё вставало на свои места. Девушка же рассказывала, что братья её разошлись кто куда: один на войну ушел, двое по другим угодьям подались, а сама осталась в своем лесу, где родилась и выросла. Я не раз гадал, отчего так. А ответ всё это время лежал у меня под носом, только я его в упор не замечал.