Я разровнял поверхность ладонью, слегка примял. Теперь нужно добавить бороздки. Палочкой я провёл по земле в рассаде две неглубокие канавки, на палец глубиной, не больше. Если посадить глубже, то семечко не пробьётся даже через такой «воздушный субстрат». Просто потратит все свои силы. Под ней я подразумеваю питательные вещества.

Семена я раскладывал по одному, придавливая каждое кончиком пальца. Между будущими помидорами оставлял приличный промежуток, чтобы они росли и не мешали друг другу.

Тесниться им друг с другом незачем. Если посадить слишком близко, то ростки начнут тянуться друг через друга, бороться за свет, мешать соседу. Корни перепутаются, потом при пересадке половину рассады угробишь, обрывая их друг от друга. А тут каждому росточку своя доля земли.

Оставалось только полить. Я зачерпнул кружкой воду из ведра, стоявшего весь день на солнце. Теперь нужно действовать предельно аккуратно. Ведь если я переборщу, то просто смою будущую рассаду. И все мои прошлые труды пойдут насмарку.

Воду я лил тонкой струйкой, ведя кружку вдоль бороздки. Земля темнела, впитывая влагу. Главное тут не торопиться. Плеснёшь разом полкружки – и вода размоет бороздку, и вытащит семечко наружу.

Когда обе бороздки потемнели от влаги, я убрал кружку в сторону. Готово. Я отнёс ящик в дом и поставил у южного окошка, где днём дольше всего задерживалось солнце. Ночью тут потеплее, чем на дворе, а большего рассаде пока и не надо.

На дворе уже смеркалось. Я вышел на крыльцо и тут же увидел Беатрис. Она шла от опушки, пригибаясь под низкими ветками, а на поясе у неё болталась связка перепелов.

– На ужин, – скинув добычу на ступеньку, сказала она. – На костре запечь самое то!

Я кивнул, но смотрел не на птицу, а на неё саму. Лица на охотнице совсем не было.

– Беатрис, – осторожно начал я, – ты как себя чувствуешь?

– Вроде бы стало чуточку получше, – развязывая связку перепелов, сухо ответила она.

Я присел рядом на крыльцо. Перепела лежали между нами, тёплые ещё, мягкие. Беатрис методично ощипывала их, и перья кружили, оседая на ступенях.

– А что снится‑то? – спросил я как бы между прочим.

Она замерла на миг. Нож в её руке остановился в паре сантиметров от перепелиной тушки.

– Я не помню, – попыталась соврать девушка, но я сразу же это уловил.

– Уверена? – посмотрев ей в глаза, поинтересовался я.

– Зачем ты меня об этом спрашиваешь, Войцех? – отложив тушку перепела в сторону, спросила девушка.

– Я волнуюсь за тебя.

Наступило неловкое молчание. Девушка посмотрела в сторону леса. Её губы невольно дрогнули.

– Лес мне снится, – проговорила тихо. – И будто я по нему бегу. Очень быстро. Только деревья перед глазами мелькают. А я… Будто и не я это вовсе, а кто‑то другой.

– Если ты не хочешь об этом говорить, то можем просто закрыть тему, – предложил я.

– Не перебивай меня, пожалуйста, – попросила девушка. – Я просто пытаюсь вспомнить.

– Без проблем, – я пожал плечами.

– Мне кажется, что я во сне словно нахожусь в шкуре какого‑то дикого зверя, который преследует добычу, – внезапно заявила Беатрис.

У меня невольно по спине пробежался холодок. Слова матери Руфь так и зазвенели в голове. Зверем кровожадным обернётся. Кого первого учует, того и разорвёт. А поутру встанет, глаза протрёт и знать ничего не знает.

– Беатрис, а давно эти сны начались?

– Да с неделю назад, – Беатрис горько усмехнулась. – Дед мой, бывало, говорил: на молодую луну спится сладко, на полную – дурно. Видать, не врал старик.

Луна. Опять луна. Меня будто холодной водой окатило. Я отвёл взгляд в сторону, на тёмную стену леса, чтобы охотница не прочла по лицу, что у меня на уме.

– А родня твоя? – продолжил я осторожно. – Им тоже такое снилось?

Беатрис покосилась на меня. В сумерках её глаза казались совсем тёмными.

– При чем здесь мои родные, Войцех? – спросила она.

Я понял, что подобрался к опасной теме слишком близко Беатрис не из тех, кого обведёшь вокруг пальца.

– Да так, – я пожал плечами. – Гляжу, маешься ты. Вот и думаю, может, хворь какая родовая. Дед твой про луну толковал. Может, и про сны эти что‑то говорил?

Беатрис помолчала, обдумывая. Видно, решила, что в моих словах нет подвоха.

– Не знаю я про сны, – ответила девушка. – Деда я плохо помню. А вот братья… – Она нахмурилась. – Помню, что Велимир по ночам из дому уходил. А поутру возвращался весь в грязи, в листве, как будто в чаще ночевал. И злой. На пустом месте срывался. Мать его жалела, отварами какими‑то поила.

– А мать что говорила?

– Ничего не говорила, – Беатрис отложила ощипанного перепела и взялась за следующего. – Только смотрела на него так… жалостливо. И обереги сделанные бабушкой нам всем на шею вешала. Сказала, носить не снимая.

Вот оно. Я подался чуть вперёд.

– Обереги? А у тебя такой был?

– Был, – она вздохнула. – Да потерялся. Я ж тебе рассказывала уже. С месяц как, может, или больше. Зацепилась за сук в чаще, ремешок и лопнул. Хватилась уже дома, а возвращаться искать куда там, ночь на дворе. Поутру пошла да где ж его сыщешь, в листве‑то. – Беатрис махнула рукой. – Жалко, конечно. Бабушка его своими руками сделала. Память. Но что теперь поделать.

Месяц как потеряла. И с неделю как сны начались. Я мысленно сводил концы, и картина складывалась такая, что мне сделалось совсем дурно стало. Оберег слетел, а с ним и защита. И вот теперь, на полную луну…

– А мать тебе не рассказывала, – я тщательно подбирал слова, – отчего обереги эти беречь надо? Что будет, если потеряешь?

Беатрис покачала головой.

– Нет. Только пугала, что если потеряешь, то беда придёт. А что именно будет – не сказала. Я маленькой совсем была, верила ей на слово. – Она усмехнулась.

Я смотрел на неё и понимал. Она ничего не знала. Ни про кровь, ни про зверя. Мать с дедом утаили от неё всю правду. Жалели, видать. Не хотели, чтоб девчонка росла, зная, какой зверь в ней дремлет. А может, надеялись, что оберег убережёт и до правды дело вовсе не дойдёт.

И вот теперь оберег потерян, а правда стоит у самого порога. Завтра полнолуние.

– Войцех, – Беатрис отложила нож и повернулась ко мне всем телом. – Ты в Преславицы был сегодня. У матери Руфь… Это она тебе про мою семью что‑то наплела?

Я открыл было рот и тут закрыл. Сказать ей правду? Что в ней самой сидит то, что её брата по ночам уносило в чащу? Что завтра, на полную луну, без оберега, она может обернуться тем самым зверем из своих снов?

Я посмотрел на неё. Усталая, бледная, измотанная бессонницей девушка. Та, что стрелой пробила колено живодёру, защищая моего живкороя. Та, что таскала мне дичь, не прося ничего взамен. Свалить ей сейчас на плечи такое – всё равно что обухом по голове ударить.

– Да байки она травила, – соврал я. – Чушь стариковскую. Я и слушать толком не стал.

Беатрис пристально посмотрела мне в глаза. А потом, видать, не нашла в лице подвоха, кивнула и снова взялась за перепелов.

– То‑то же, – буркнула она. – А мы надеялись, что она чем‑то мне помочь может.

Я поднялся с крыльца. В голове уже родился другой план. Раз правду ей говорить нельзя, а оберега нет, значит, остаётся одно – сделать так, чтоб завтрашней ночью её на дворе не было.

– Предлагаю завтра сходить к тебе домой, – обратился я к Беатрис. – Он далеко отсюда находится?

По лицу девушку было видно, что она приятно удивлена моему желанию помочь. Ведь это приключение будет совсем не безопасным. Где‑то рядом с домом может рыскать та первородная тварь, из‑за которой девушке пришлось покинуть свои охотничьи угодья. Проще говоря, Беатрис прекрасно понимала, что я готов ради неё рискнуть своей жизнью.

– Уже завтра? – переспросила она. – Даже не ожидала, что ты согласишься…

– А в чем проблема? – доброжелательно усмехнулся я. – Чего кота за хвост тянуть? Покажешь мне свои охотничьи угодья, место, где родилась и выросла. Да и твой оберег найдем заодно. И мне иногда полезно отвлечься от повседневных хлопот.