Свежий приём пищи. Значит, эта тварь уже кого‑то достала. Видимо, она и сгубила тех солдат Бреннера, которых недосчитались. Странно только, что сытая тварь рвётся ко мне. Может, чует во мне угрозу своим сородичам?

Я скосил глаза, не поворачивая головы. Кровосос сидел на коряге в четырёх метрах, раздутый, с тёмным набрякшим брюхом. Хоботок он держал нацеленным в мою сторону и водил им вверх и вниз, словно примеривался.

Передо мной встал тяжёлый выбор. Брошу оболочку на полпути, и всё гнездо проснётся разом, плотно набитая орава полезет наверх. Схвачусь с раздутой тварью, и выйдет то же самое. А удержу оболочку, и подставлю кровососу горло.

Решился я мгновенно. Лучше я погибну, но утяну за собой всё гнездо, чем стану возиться с одной‑единственной тварью.

Тварь оторвалась от коряги, и я уже приготовился ощутить на себе, каково это, когда из тебя выпивают всю кровь за сорок секунд. Но в этот миг от кромки леса донёсся хриплый рёв.

– Вон она! Бей гадину!

Густав Бреннер вывалился из подлеска впереди своих солдат, размахивая саблей. Я насчитал за ним с полдесятка человек, кто с клинком, кто с топором, а двое с арбалетами.

Кровосос вильнул в воздухе, разом потеряв ко мне интерес, и развернулся к добыче пошумнее. Дальше я ловил происходящее урывками, краем глаза, потому что отвлечься мне было нельзя.

Солдаты налетели на тварь всем скопом. Звенела сталь о хитин, кто‑то ругался в голос, кто‑то коротко вскрикнул. Я услышал сухой треск и краем зрения поймал, как один из бойцов отшатнулся с обломком сабли в руке. Клинок переломился у самой рукояти, наскочив на панцирь, и боец застыл, тупо глядя на бесполезный огрызок стали. У второго раскололось лезвие топора и со звоном отлетело в жижу.

Хитин держал удары железа так же, как держал моё лезвие там, у дуба. На моих глазах тварь металась между людьми, доставала то одного, то другого боковыми ногами, и от каждого тычка взрослый мужик отлетал на пару шагов в сторону.

– По крыльям бейте, по крыльям! – рычал Бреннер, а сам рубил наотмашь.

Долговязый стрелок изловчился и всадил твари арбалетный болт под крыло. Раздался влажный хруст, крыло перестало двигаться, и кровосос плюхнулся в болотную жижу. Солдаты навалились сверху, не давая ему подняться. В куче тел замелькали обломки клинков. Тварь билась под ними, выгибалась, расшвыривала людей, но в воздух подняться уже не могла.

Наконец я свил последнюю оболочку для тварей в гнезде и сжал её.

/Скопление подавлено. Биологическая активность: 0./

/Очаги пробуждения в зоне: 12 из 12 нейтрализованы./

Я вытянул из спрессованного торфа последние крохи живки и завалился на бок, но тут же заставил себя подняться. Дело ещё не кончилось.

Лопата так и торчала там, где я её бросил. Я подобрал её, перехватил поудобнее и побрёл к свалке, где солдаты Бреннера всё ещё возились с кровососом.

– Расступись! – приказал я.

Бреннер услышал и повторил мой приказ своим людям. Солдаты подались в стороны, и тварь, прижатая к земле, задёргалась с новой силой, чуя свободу.

Я накопил живку в черенке и ударил сверху вниз, точно туда, где хитин на голове сходился едва заметным швом. Лезвие вошло, как горячий нож в масло, и прорубило панцирь насквозь. Солдатская сталь ломалась об этот хитин, а напитанная живкой лопата прошла его, словно гнилую доску. Тварь дёрнулась подо мной, выгнулась и обмякла. Ноги ещё подёргивались вразнобой несколько секунд, потом затихли и они.

Я выдернул лопату и оперся на неё, чтобы не упасть. Вокруг стояла тишина, и нарушало её только тяжёлое дыхание семерых перепуганных солдат.

Бреннер подошёл ко мне и убрал саблю в ножны. Лицо у него было хмурым. Он перевёл взгляд с убитой твари на меня, потом обвёл глазами обломки клинков, торчащие из жижи.

– Это та самая тварь? – насупившись, спросил он. – Что Юзефа высушила?

– Вполне возможно, – отдышавшись, ответил я. – Она и ещё кого‑то успела достать. Брюхо вон какое набитое.

Бреннер цокнул языком от досады и оглянулся на болото. Двое его людей стояли поодаль, у самой кромки, над чем‑то, что лежало в траве лицом вверх. Один стянул шапку. Я не стал подходить и приглядываться, мне и так хватило их сгорбленных спин, чтобы всё понять. В дозоре стоял этот солдат, пока остальные спали в лагере.

Объяснять старому вояке, что я полночи боролся с огромным выводком комаров на глубине, смысла не было. Про систему и живку Бреннеру знать было незачем. Расскажи я правду, и завтра вся Преславица станет коситься на меня так же, как косится на мать Руфь.

– Я выследил эту дрянь ещё с того дуба, – сказал я. – Знал, что полезет за добычей. Пришёл сюда, чтобы выманить её на себя и прикончить. Как видишь, всё пошло не совсем по плану.

Часть правды, часть выдумки. Бреннеру хватило и этого.

– Один, с лопатой, на этакое чудовище, – он покачал головой и сплюнул под ноги. – Кабы не ты, она бы ещё с десяток моих перетаскала, прежде чем мы её достали. Спасибо, Войцех. Только что делать с теми, что сидят на глубине? Придумал уже?

Он помолчал, глядя на тушу, потом протянул мне широкую ладонь. Я её пожал. За этим рукопожатием стояло больше, чем за иной грамотой с сургучной печатью. Военный человек цену словам знает плохо, а цену делу понимает с первого взгляда. Я полез в эту трясину ради его людей, и это он запомнит.

– Болото теперь чистое, – ответил я. – Твои люди могут копать дальше. Я говорил тут с одной старухой, из местных. Она сказала, что на этом болоте больше двух‑трёх таких тварей отродясь не водилось. Прочих ещё в стародавние времена перебили. Перестраховался я, выходит.

Бреннер посмотрел на меня долгим взглядом. Я ему соврал, потому что не мог рассказать про систему и про власть над живкой.

– С меня причитается, – буркнул он наконец. – Лучше перестраховаться, чем нарваться на крупные неприятности. Так ведь?

– Причитается, – согласился я. – И я скажу чем. Тот рыхлый торф, что сверху лежит и плохо у тебя горит. Отдавай его мне. Весь, сколько снимешь, прежде чем доберёшься до своего хорошего пласта.

Бреннер уставился на меня так, словно я попросил у него мешок навоза в подарок да ещё спасибо сказал.

– Верхний? – переспросил он. – Да на кой он тебе сдался?

– А мне он и нужен такой, негодный, – я пожал плечами. – Буду из него подкормку для земли делать. Для печи он дрянь, спору нет. А для огорода в самый раз. Перепреет, перемешаю с навозом, землю им сдобрю.

Бреннер потёр подбородок, переваривая. С одной стороны, чудак‑сосед выпрашивал то, что он и так каждый день выкидывал. С другой, отдавать даром было боязно.

– И много тебе этой дряни надо? – осторожно спросил он.

– Весь, сколько снимешь, – ответил я. – Прежде чем дойдёшь до нужного на продажу пласта, верхний‑то всё равно вон выбрасываешь. Вот его мне и вози.

Объяснять подробнее я не стал. Бреннер всё равно видел в этом торфе одно негодное сырьё, что плохо держит огонь. О том, что верхний слой пропитан живкой насквозь, что это та самая сила, которой древние запечатали болото, ему знать было ни к чему. Для меня же эта рыхлая верхушка стоила дороже любого золота на фронтире.

– Чудно́, конечно, – хмыкнул старый вояка.

Платить мне за спасённых людей звонкой монетой ему было жалко, а сбагрить бесполезную верхушку оказалось проще пареной репы.

– Ну да забирай всё, что на продажу не годится.

– Договорились, – кивнул я.

Так я задаром разжился сырьём, которому на всём фронтире не было цены. А Бреннер при этом остался уверен, что ловко от меня откупился за подмогу. Союз наш после этого дня стал только крепче. Землевладелец‑вояка понял, что в беде я его не бросил, и для военного человека это значило больше любой бумаги.

Домой я вернулся под утро и рухнул спать, не раздеваясь.

Разбудили меня солнечные лучи уже ближе к обеду. Тело ломило так, будто меня ночью охаживали палками, но живка во мне за ночь восстановилась, и голова работала ясно. Первым делом я вышел во двор, к настилу.