Тогда он и отыскал Оскверненный остров и Убийцу Богов, оружие, которое никогда не должно было покидать алтарь Кхаина, — но Аэнарион забрал клинок. Если боги дали ему силу, меч сделал его практически непобедимым. Там, где он проходил, демоны умирали. Там, куда он вел армию, победа была неизбежна. Но он не мог оказаться сразу повсюду, и с каждым днем силы, противостоящие ему, крепчали, а тех, кто следовал за ним, становилось все меньше и меньше.

Зло меча просачивалось в хозяина, меняя его, делая все злее и безрассуднее. Самые близкие друзья сторонились Аэнариона, те, кого он клялся спасти, уходили — оставались лишь самые закаленные, самые ожесточенные, самые жестокие и смертоносные эльфы, такие, как он сам, составляя легион воинов, почти столь же искаженных и безумных, как враг, с которым они боролись. Пагубное влияние нечестивого оружия меняло и их. Слишком хорошо Аэнарион научил свой народ воевать.

Черное отчаяние накрыло его, и в этот самый мрачный период своей жизни он нашел Морати. Эльф оглянулся на спящую красавицу, ненавидя и вожделея ее одновременно. То, что было у него с ней, он никогда не рискнул бы назвать любовью. Он вообще сомневался, что еще способен на нежные чувства, даже по отношению к женщине, менее порочной, чем его нынешняя жена. Это была безумная, болезненная страсть. В ласках Морати он находил короткую передышку; их дикие совокупления отвлекали его от забот.

Она варила зелья, которые — на некоторое время — позволяли ему спать и делали почти спокойным. Она родила ему сына, Малекита, и убедила в том, что в душе его еще теплится какая-то искра чувства. Аэнарион нашел то, за что можно бороться, и вернулся в бой если не с надеждой, то, по крайней мере, с решимостью. Но сейчас, придя к финалу, он видел, что все кончено, что враг победит, что его народ обречен на смерть и вечное проклятье.

Воздух предостерегающе засветился. Длинные остроконечные тени заплясали вокруг. Эльф повернулся, вскинув меч готовый драться, и лишь в последнее мгновение удержал руку.

— Ты слышишь меня, Аэнарион? — зловеще спросил спокойный голос, словно принесенный удушливым ветром с заброшенных окраин мира.

Напротив стоял Каледор, точнее, его образ — мерцающий полупрозрачный призрак, силой магии переброшенный через многие лиги. Аэнарион разглядывал бывшего друга. Самый могущественный маг в мире выглядел полумертвым. Тело его усохло, щеки ввалились, лицо напоминало череп. Лишь благодаря силе воли он сохранял внешнюю невозмутимость, но в глазах, утративших всякую схожесть с глазами любого эльфа, метался ужас.

— Ты там, Аэнарион? — Образ мигнул, и Аэнарион понял, что ему нужно лишь подождать, и тогда призрак исчезнет, когда развеется заклинание. Ему не хотелось говорить с тем, кто отвернулся от него, кто ушел от смерти, почувствовав, что Аэнарион ведет своих людей на погибель.

Эльф проглотил гневные слова и обуздал рвущуюся из груди злость. Когда сознание прояснялось, он понимал, что Каледор поступил правильно, выведя остатки их народа из-под тени меча, избавив горстку эльфов от судьбы, которую уготовил им Аэнарион.

И он отозвался:

— Я здесь, Каледор. Чего ты хочешь от меня?

— Мне нужна твоя помощь. Мы осаждены с суши и с моря.

Аэнарион горько рассмеялся:

— И теперь тебе нужна моя помощь! Ты отвернулся от меня, но не постеснялся обратиться за помощью, когда она тебе понадобилась!

Каледор медленно покачал головой, и Аэнарион разглядел, какая неимоверная усталость гложет мага. Каледор определенно дошел до точки, до предела — и держался сейчас на одной только силе воли.

— Я никогда не отворачивался от тебя, друг мой, я отвернулся лишь от той проклятой вещи, которую ты носишь, и от пути, на который ты встал.

— Это одно и то же. Я пошел по пути спасения нашего народа. По пути, которым ты из-за своей надменности следовать отказался.

— По некоторым дорогам лучше не ходить никогда, даже если иного способа избежать смерти нет. Твой путь приведет нас туда, где будет хуже, чем сейчас. Твой путь — поражение, просто другое. В конце наши враги в любом случае победят.

В глубине души — нет, в глубине глубины души — Аэнарион был согласен с собеседником, но гордость не позволяла эльфу признать свою глупость. Напротив, он дал волю горечи и гневу:

— Ты проклял меня, проклял до скончания времен, меня и все мое потомство. И ты еще смеешь просить меня о помощи?

— Я не проклинал тебя, Аэнарион. Ты сам проклял себя, взяв в руки этот клинок. Возможно, это случилось даже раньше. Знаю, ты всегда был избранником судьбы, а это тоже своего рода проклятье.

— Ну да, теперь, когда тебе нужна моя помощь, ты пытаешься переиначить собственные слова, превратить их в медоточивые речи.

Гнев исказил черты Каледора. Губы скривились в презрительной усмешке:

— Мир гибнет, а ты заботишься лишь о собственной гордости. Она для тебя важнее жизни — и твоей, и нашего народа. Ты не поможешь мне только из-за суровой правды, сказанной мной когда-то. Ты как ребенок, Аэнарион.

Аэнарион рассмеялся:

— Я не говорил, что не помогу тебе. Что от меня нужно?

— Есть лишь единственный способ спасти наш мир. Мы оба это знаем.

— Значит, ты намерен реализовать свой план, начать распевать заклинания и изгнать из мира магию?

— Я стремлюсь не к уничтожению волшбы, и тебе это известно.

— Морати говорит, что твои действия приведут именно к этому.

— Сомневаюсь, что твоя жена знает о путях магии больше, чем я.

— Так кто же сейчас обезумел от гордости, а, Каледор?

— Врата Древних открыты. Ветра магии врываются в них ураганом. Они несут энергию, изменяющую живых, превращающую их в мутантов и позволяющую демонам селиться здесь. Без этой энергии они вынуждены были бы покинуть наш мир — или умереть. Это правда. Мы сплели крепкую сеть заклятий для того, чтобы ловить эту энергию, перенаправлять ее, использовать в наших целях. И теперь осталось лишь активировать ее.

— Мы уже сто раз это обсуждали. Слишком многое может пойти не так.

— Мы вымираем, Аэнарион. Вскоре не останется никого кто противостоял бы Хаосу. Твой способ мы испробовали. И сегодня войска Хаоса гораздо сильнее, чем в тот день, когда ты прошел сквозь Пламя.

— Это не моя вина, чародей.

— Нет, но тем не менее все произошло именно так.

— Значит, ты просишь моего разрешения испробовать свой план?

— Нет.

— Нет?

— Мы уже начали.

— И ты осмелился сделать это, когда я запретил?

— Ты наш лидер, Аэнарион. Но мы не твои рабы. Пришло время для последнего броска кости.

— Я буду решать, когда это время наступит!

— Для чего-то иного уже слишком поздно, Король-Феникс. Если не сейчас — то уже никогда. Враг станет слишком силен. Возможно, уже стал…

— Если ты решил пойти наперекор моей воле, зачем утруждать себя сообщением об этом?

— Потому что демоны чуют нашу цель и пытаются остановить нас, а у нас нет сил помешать им.

— Значит, ты хочешь, чтобы я и моя армия защитили тебя, несмотря на твое неповиновение.

— Мы все — один народ. Это будет последний бой эльфов. И если ты не хочешь участвовать в нем, что ж, это твой выбор.

— Будут и другие бои.

— Нет. Этот станет последним. Если у нас что-то пойдет не так с заклинанием, линии разлома под Ултуаном разойдутся и континент погрузится в пучину, топя наших врагов. Возможно, тогда и всему миру придет конец.

— И все-таки ты продолжаешь свое дело.

— Иного выбора нет, Аэнарион. Когда-то ты сказал мне, что мой совет — совет отчаяния и ты найдешь другой способ выиграть эту войну. Ты это сделал?

Аэнариону хотелось швырнуть слова мага обратно ему в лицо, но для этого эльф был слишком горд и слишком порядочен. Он лишь тряхнул головой.

— Ты придешь на Остров Мертвых? Ты нужен нам.

— Я подумаю.

— Не раздумывай слишком долго, Король-Феникс.

Каледор скрестил руки на груди, поклонился и исчез. В этот же момент Морати открыла глаза — и закричала.