— Не вижу, — признался Теклис.

— Вот. — Палец отца уткнулся в один из абзацев. — Теперь видишь?

— Боюсь, что нет.

— Думаю, это и есть утраченная часть плетения, все эти годы не дававшая мне восстановить доспехи. Именно эта магия позволит связать воедино весь комплекс заклятий и заставит их работать. Это будет дорого и потребует времени, но я думаю, что теперь смогу.

Теперь Теклис начал смутно понимать, о чем говорит отец. В этой строчке не было ничего, что могло бы взволновать или хотя бы привлечь особое внимание, если бы ему на нее не указали. Формула была относительно проста, но при внимательном рассмотрении эльф разглядел ее тонкость.

Эта маленькая замысловатая часть колдовства предназначалась для сцепления остальных заклятий, усиливала их и позволяла черпать энергию друг в друге. Все, помеченное вот этой руной, должно делаться крепче и гораздо проще в использовании. Формула терялась среди других заклинаний, и заметить ее было трудно, но если уж заметишь…

— Теперь вижу, — сказал Теклис.

— Я знал, что ты увидишь в конце концов! — улыбнулся отец. — Это гениально, я уже понимаю, отчего оно ускользало от меня так долго. Потребуется немало труда, чтобы восстановить связи в доспехах, но, когда я это сделаю, я верну их к жизни! Конечно, у меня не получится сделать заклятье таким же сильным, как у Каледора. В мире сейчас куда меньше магии. — Он помолчал и встревоженно продолжил: — Хотя все может измениться. В последнее время ветра магии крепчают, и в них чувствуется непонятная порча. Ты, верно, заметил это.

— Я едва вернулся в Ултуан, отец, и колдовал только в этой защищенной лаборатории.

— Конечно, но ты увидишь, что я имею в виду, как только попробуешь поработать с магией снаружи.

— Поверю тебе на слово. А пока я отправляюсь в постель. Ночь была долгой, и я очень устал.

А вот отец усталым не выглядел. Напротив, он как будто сделался моложе и энергичнее, таким Теклис не видел его несколько десятков лет. Он жаждал вернуться к работе над проектом всей своей жизни. Внезапно Теклис вспомнил о Лейбере. Что, если отец добьется успеха? Что, если он потеряет цель жизни? Что будет тогда?

Теклис попытался убедить себя, что в нем говорит усталость, что беспокоиться не о чем, но его все равно терзало дурное предчувствие — предчувствие того, что его открытие скверно отразится на отце. А будучи чародеем, он уважал свои предчувствия, поскольку они обычно его не обманывали.

— Пей! — воскликнул Оризиан, протянув Тириону бурдюк с вином. Сам он был уже основательно пьян. Струйки вина стекали из уголков его толстогубого рта на подбородок. Прищуренные глаза вызывающе сверкали, вызов слышался и в хриплом голосе дебошира.

— Ну, не обессудь. — Тирион подхватил бурдюк и, рисуясь, ловко залил его содержимое себе в глотку. Компания рассмеялась. Все, кроме человека-раба, несшего лампу, потешались вовсю.

Тирион любил бродить по ночным улицам Лотерна с друзьями, эльфами, с которыми частенько бражничал в доках, тавернах и притонах старого города. Глядя на них, он понял слова своей тетушки насчет зарабатываемой им дурной репутации.

Все спутники Тириона были его ровесниками или моложе, все вооружены до зубов и готовы к драке с членами любой клики, с которой можно столкнуться на городских улицах. В последнее время такие скоротечные бои стали неотъемлемой частью жизни Лотерна; и, что самое худшее, в разных районах к стычкам подключались люди, вынужденные воевать за своих хозяев.

За последний век Лотерн сделался куда более опасным местом, чем тот относительно мирный город, куда прибыл Тирион в молодости. И приходилось признать, что сам он отчасти стал тому причиной.

Он наслаждался уличными боями. Эти бои прославили его, сделали чемпионом Дома Изумрудного Моря. Дед и тетушка этого не одобряли, но они принадлежали к старшему поколению, рожденному в более простые времена.

Они по-настоящему не понимали нового мира, выросшего на богатстве и иноземной торговле. Свежие деньги и товары потоком вливались в Лотерн.

В данный момент разгоряченному вином, пылающим в животе жидким пламенем, Тириону было плевать, что думает его тетушка или еще кто-нибудь. Он прогуливался по улицам с важным видом, сунув руки за ремень портупеи, подстрекая каждого прохожего взглянуть на него «не так». Немногие осмеливались посмотреть ему прямо в глаза. Они боялись, и страх их отчего-то пьянил не хуже вина.

Нет, это не было у него в обычае, он считал себя мирным эльфом, если, конечно, его не спровоцировать, но в данный момент душа требовала толики бесчинства. И его спутники это чувствовали. Они шатались по улицам, задирая каждого встречного, зная, что, когда Тириона охватывает буйство, мало кто в городе сможет выстоять против них. Торговцы спешили запереть лавки, прохожие шарахались от гуляк.

Только солдаты городской стражи не отступали, но и они явно нервничали, поскольку орава роскошно одетых молодых эльфов значительно превосходила их числом. Кроме того, стражники понимали, что эти богатенькие хулиганы достаточно влиятельны, чтобы избежать последствий в том случае, если пострадают головы нескольких бедных солдат.

Их вид немного смутил Тириона. Стража всего лишь делала свою работу, следила за безопасностью улиц, они не враги. Им не нужны неприятности от таких, как он. Этих эльфов он вел за собой на поле боя, и он не хотел ссор с ними.

Лица спутников вдруг показались Тириону безобразными, жестокость и превосходство коробили их правильные черты. А ведь именно такое выражение искажает сейчас и его лицо. Это Тириону совершенно не понравилось. Ему не хотелось думать о себе как о части стада.

Эльф заставил себя остановиться, улыбнуться и задуматься, отчего он так поступает. Он знал, что это неразумно. Да, эльфы долговечны, но погибнуть в грубой уличной свалке может любой. Тирион уже потерял счет друзьям, убитым вот так, по глупости.

Да, глупо и бессмысленно. Эльфов и так мало, а в город каждый год прибывает все больше людей, так что прецедент, как и пример, создается скверный. Люди увидят, как вздорны и разобщены эльфы, и рано или поздно поймут, что это слабость. А в городе, где даже сейчас чужаков больше, чем местных жителей, такого позволить нельзя.

Тирион боролся со своим гневом, ища ему причины. Впрочем, обнаружились они довольно легко. Ему не понравилось, как с ним говорила тетушка, не понравилось, что с ним обращаются как с каким-то лакеем: он ведь как-никак из Крови Аэнариона. Он искренне улыбнулся: воистину принадлежность к великому роду рождала в нем безумную гордость. И вот теперь она выплеснулась, чему немало посодействовало вино.

У Малены, конечно, были свои причины. Тирион это понимал. Фокус в том, чтобы не совершить из-за этого чего-то опрометчивого. Зная ее мотивы, он мог манипулировать тетушкой в своих целях, ну, по крайней мере, надеялся, что может. Она, конечно, старше и опытнее… Но и Тирион уверен в своих талантах в данной сфере.

Эльф окинул взглядом друзей. Они брали с него пример, шли у него на поводу и, кажется, почувствовали его сомнения. Некоторые еще оставались ожесточенными и жаждали драки, некоторые как будто ждали, что он скажет что-то смешное, но большинство выглядели смущенными.

Тирион ухмыльнулся, широко раскинул руки и сказал:

— Идем, закатимся в «Золотого льва», ставлю всем по бокалу славного вина, нам есть что отпраздновать! Я нашел клинок Аэнариона, потерянный много веков назад. Это великое знамение!

Эльфы рассмеялись, но Оризиан заметил:

— Я думал, сегодня ты хочешь крови. В твое отсутствие наши враги оскорбительно отзывались о храбрости Дома Изумрудного Моря. Я думал, ты возьмешь этот знаменитый клинок с собой. Мы все горим желанием взглянуть на него.

Оризиан жесток, подумал Тирион. Он хочет, чтобы его считали грубым, — и он груб. Он хочет быть центром внимания, как Тирион; хочет, да не может, потому что ему не хватает привлекательности и шарма Тириона. Оризиан с удовольствием бросил бы ему вызов, если бы не знал наверняка, что проиграет. Так что пока он довольствовался язвительными уколами. И держать его под контролем не составляло труда.