— Сейчас братец, сейчас…

Зенитный пулемет был заряжен еще перед боем — и, судя по внешнему виду, никакие осколки его не задели. Развернув ДТ в сторону самолетов, я впечатал приклад в плечо — перехватив его левой рукой у самого упора. Флажок предохранителя над спусковой скобой поддался не сразу — но поддался, а я принялся лихорадочно вспоминать скорость мессершмита…

И тут же плюнул на это неблагодарное дело. Все равно ведь кольца концентрического зенитного прицела рассчитаны на 400 километров в час максимум! А у «мессера» она наверняка побольше будет… Нет, задрав ствол пулемета, я просто дождался, когда «ишачок» на краткое мгновение закрыл собой прицел — и тотчас нажал на спуск, потянувшись очередью навстречу движению немца!

Дегтярев словно ожил в руках, зарычал, выбрасывая навстречу врагу густой пучок трассеров…

Пилот И-16, как кажется, и сам рассчитывал на поддержку с земли — он ведь буквально «привел» Ме-109 на хвосте под наш огонь, пролетев совсем близко к танкам! И ведь действительно, не только я один ударил по «худому». Боковым зрением замечаю, что к немцу также потянулись очереди ДТ с зенитных турелей на «Климах»… Не знаю, удалось ли попасть именно мне или нет. Но я высадил больше половины емкого диска на шестьдесят три патрона в одну длинную очередь, ведя строчку трассеров навстречу немцу. Высадил бы больше — да немец уже пролетел мимо!

Может быть, и попал…

А может, в увлекшегося погоней германца ударили пули танкистов с КВ — но пару огненных всполохов на фюзеляже «мессера» я разглядел отчетливо. И ведь подействовало! Фриц испуганно задрал нос, оставив в покое недобитого «ишачка» — и начал набирать высоту, уходя от тянущихся с земли очередей… А бочкообразный советский истребитель уже мгновением спустя тяжело плюхнулся брюхом о землю, сломав стойки шасси.

Удар был тяжелым — «ишачок» пропахал по снегу глубокую борозду в десяток-другой метров… Почему-то я ожидал мгновенного взрыва после жесткой посадки — но самолет не взорвался, а в открытой кабине «ястребка» мне почудилось какое-то шевеление.

Да нет, не почудилось…

— Аким, давай срочно к упавшему истребителю! Полный газ!

Мехвод послушно повел командирскую тройку к упавшему самолету — а я оглянулся назад, на мощный, гулкий удар взрыва: в стороне от дороги рванула авиабомба. Мгновением спустя взрывная волна догнала танк, здорово тряхнув «тройку» — но я уже успел скрыться в люке. Тугой кулак горячего воздуха лишь толкнул в голову, прикрытую танкошлемом…

Уцелевшие «хейнкели» продолжают бомбардировку — но выстрелы зениток мешают отбомбиться прицельно, а танки уходят в разные стороны от шоссе на максимальной скорости. Конечно, от самолета на танке уехать в принципе невозможно — но маневрирование наших машин также снижает прицельность врага при бомбометании.

И уж точно немцы не добились желанного эффекта от штурмовки! А ведь отважный пилот истребителя лично для меня выиграл десяток другой секунд на принятие верного решения… И еще пару-тройку минут на то, чтобы танки успели отойти от дороги. А то ведь после маневра «хейнкелей», обошедших полосу заградительного огня зениток, я просто растерялся — завис, с ужасом глядя на мощные, здоровые бомбардировщики, не зная, что и делать! Слава Богу, что «ишачок» включился в бой, сбив двух бомберов — и дал время «коробочкам» на маневр, а зенитчикам на выверку прицелов…

Но вот и сбитый самолет; Аким лихо тормознул рядом с разбитым «ишачком» — подъехав к нему практически вплотную. Пилот же успел освободиться от ремней — и с видимым трудом выбрался из кабины.

— Ваня, давай, помогай летуну!

Я хлопнул заряжающего по плечу, вновь выпрямившись в люке командирской башенки; ДТ уже перезарядил, теперь слежу за небом. Семенов же спешно открыл бортовой люк и высунулся наружу; летчик привстал, с трудом протянув руку Ивану — и лицо его искривила гримаса боли… Но на ногах вроде держится — значит, позвоночник все-таки цел.

— Давайте, скорее затаскивайте его внутрь! Неровен час, бомбер прямо на нас пойдет!

Иосиф Виссарионович Сталин застыл у открытого окна своего кабинета; вошедшему могло бы показаться, что вождь смотрит на стоящее напротив здание Арсенала — но на самом деле взгляд «хозяина» блуждал по внутренней территории Кремля, порой замирая на куполах Успенского собора, превращенного в музей.

Впрочем, сейчас мысленный взор Иосифа Виссарионовича обратился вообще за спину «хозяина» — к высящемуся на Красной площади собору Покрова Пресвятой Богородицы, известному также как храм Василия Блаженного… И расположенному неподалеку от него мавзолею.

— Значит, говоришь, памятники?

Последний разговор с Берией разбередил сердце вождя, заставив его обратиться к своей юности — и застарелому, казалось бы, давно уже позабытому спору, что он некогда вел с самим собой.

Спор этот, что иначе можно было бы назвать «бранью», начался в еще юношеские годы будущего революционера — а там и вождя огромного государства. Он начался еще тогда, когда по-своему наивная, но совершенно чистая детская вера в Бога уступила сомнениям, охватившим молодого семинариста. И сомнения эти казались ему вовсе не беспочвенными…

Непросто было в царской России — непросто и несовершенно в империи, в конце девятнадцатого века сохранявшей классовый строй и какие-то совершенно феодальные пережитки. Впрочем, сперва Джугашвили так глубоко и не копал — однако при поступлении в семинарию его крепко задело то, как выделяются из общего потока дети священников… Достаточно будет сказать, что семьи попов зачастую жили куда лучше простых работяг, крестьян, мещан и бедняков. В чье число можно было включить и семью Иосифа, оставшуюся без отца-кормильца… Порой эта зажиточность вызывала сильное раздражение простых людей.

Что тут сказать? Людская память коротка… Не в таком уж и далеком прошлом остались годы мусульманского владычества в Грузии и эпоха войн персов с турками — а затем и русских войн с турками, с персами, с кавказскими горцами… А ведь в те времена священники порой целенаправленно истреблялись врагом! У соседей осетин, к примеру, в какой-то момент духовенство было полностью уничтожено. И во второй половине девятнадцатого века сей славный и древний народ фактически, пришлось заново крестить… Также позади остались и миссионерские подвиги таких значимых для Церкви отцов — каким, к примеру, был епископ Иосиф Чепиговский, прозванный также «Апостолом Осетии».

Хотя молодой семинарист Джугашвили еще застал его — он ведь поступил в семинарию через четыре года после смерти епископа…

Но уже в семинарии (где царил довольно жесткий, едва ли не армейский порядок) Иосиф Виссарионович столкнулся с тем, что в нее поступали люди, порой совершенно далекие от Бога. Люди, стремящиеся к зажиточностью священнослужителей, в народе с презрением именуемых «попами»… Невдомек им было, что доход священника напрямую зависит от прихода — и в бедном приходе семьи батюшек крепко нуждались наравне со своей паствой.

Впрочем, к началу двадцатого века на Кавказе вряд ли остались приходы, где батюшкам пришлось бы восстанавливать разрушенные турками церкви вместе с прихожанами. Восстанавливать, в том числе и на собственные средства…

В семинарии, где дети священнослужителей крепко задирали нос, хватало несправедливости — но ведь куда больше несправедливости было за ее стенами! Да и веры в людях словно не осталось… Джугашвили порой было тошно смотреть на прихожан, собиравшихся на воскресную службу только потому, что так надо. Не знавшие нужды аристократки наряжались так, словно после службы им предстояло посетить званный обед или отправиться на свидание. А холеные офицеры пусть и украдкой засматривались на дам, позабыв о молитве.

Бунин и Куприн потом довольно емко и честно опишут нравы дворян в «Легком дыхании» и «Поединке» — адюльтеры (то есть измены), развращение гимназисток, убийства на дуэлях, убийства из ревности… А вспомнить бедную жену Булгакова, красавицу Татьяну Лаппу? Под давлением жениха она сделала первый аборт ещё до свадьбы… И второй — когда муж её невольно пристрастился к морфию, отчего ребёнок мог родиться уже больным; более детей у Татьяны не было.