— А что, лучше бросить родные места и стать у них приживалами, там, где прикажут поселиться? Слышал ты о приказе их богдыхана, князь?

— Слышал… Может, и лучше. Это молодость ничего не боится. А мне с высоты моих лет лучше видно.

— Лучше, да не всё. Ты же не знаешь, как велика и могуча держава Белого Царя, Галинга. Какие сильные у нас воины, как много у нас огненного боя.

— Не знаю, — кивнул Галинга. — Но слышал я, что дворец Белого Царя страшно далеко. Намного дальше и Мукдена, и Пекина.

— Это так, — вздохнул Санька.

— А значит, о заботе Белого Царя лучше не мечтать. Я смотрю на тех лоча, что появились здесь. Вы сильны. Но не так сильны, как Восьмизнаменное войско. Ваши старшие… Я бы лично вырвал черное сердце вашего Хабары…

— Новый приказной гораздо разумнее. Уверен, мы сможем договориться…

— Я не видел твоего… приказного, Сашика, — Галинга вяло, но властно отмахнулся. — Для меня он — никто. Я верю тебе. Твои друзья — тоже неплохие батары. Но это всё.

— Славный князь, — Дурной постарался вложить в свои слова максимум убедительности. — Я не особо влиятелен среди лоча. Но я клянусь тебе, что приложу все свои силы для того, чтобы защитить твои интересы, чтобы мы смогли жить в дружбе и союзе.

— Клянешься, значит? — Галинга уперся руками в колени, растопырив локти, и стал совсем уж похож на хищную птицу. — Ну, давай проверим. Ты ведаешь огненный бой, Сашика?

— Ведаю, — скромно кивнул Дурной, уверенный, что изучил местный огнестрел получше многих казаков.

Галинга хлопнул в ладоши. Из темноты коридоров выскользнул слуга, который поднес князю длинный сверток. Старик принял явно тяжелый груз.

— Это няоцян, — с трепетом сказал Галинга. — Ты можешь сделать так, чтобы оно стреляло?

Дурной протянул руки к свертку. Это была пищаль. Или мушкет, самопал — зовите, как хотите. Длинная, потяжелее, чем их собственные пищали. И, конечно, фитильная.

«Прошлый век» — хмыкнул Дурной, намекая, что их-то кремнёвки были передовой военной мыслью. В отличие, от этого старья. Судя по клеймам с иероглифами, это был прямо китайский мушкет. Санька помнил, что копировать европейский огнестрел начали еще в династии Мин. Маньчжуры потом охотно переняли это оружие. Вернее сказать, перенимают.

Оружие было в ужасном состоянии, но целое. Жагра двигалась, зажим под фитиль глухо щелкал.

— Надо хорошенько почистить — и она сможет стрелять.

— Просто почистить? — изумился Галинга. — И всё? Даже для лука нужны стрелы.

— А! Ну, так-то да, — улыбнулся Дурной. — Для каждого выстрела порошок нужен — порох. И свинец — чтобы стрелять им. И пыжи, и фитиль, и шомпол, и пулелейка, и пороховница. Для настоящей стрельбы много нужно.

— Я знал, что это не так просто, — кивнул Галинга. — Ты можешь дать нам это, Сашика?

— Прости, князь. Но у нас самих этого почти нет.

— А у твоего приказного?

— У него побольше, — кивнул Дурной. — Но и ему самому оно очень потребно. У него же войско. А ему самому присылают казну из Якутска. Путь долгий.

— Значит, не поможешь…

— Ну, отчего? Я могу почистить. Могу показать кузнецу вашему, как шомпол сделать. Да и пулелейку можно. Но самое главное — порох и свинец. Такое самим не сделать. Но это наверняка есть там, где ты раздобыл пищаль.

— Где взял, там уже нету, — вздохнул Галинга и тихо признался. — У меня не одна такая няоцян…

— А сколько? — Дурной аж глаза округлил. Неужто, чохарцы грабанули какой-то склад?

— Семь, — гордо пояснил старик.

— Я могу их тебе все привести в рабочее состояние, — предложил Санька. — Из одной даже разок стрельну, чтобы ты поверил. Но не больше, мало у нас пороха.

— Научишь моих людей, как стрелять?

Санька замялся. Казаки не поймут. Но с другой стороны, это будет проверка — насколько далеко они за ним пойти готовы.

— Скольких учить?

— Трех! — оживился старик.

— Я возьму их с собой, когда домой поеду. Там и обучу — это дело небыстрое. Но обучу хорошо — они потом сами других учить смогут. К лету вернутся.

— Годится!

— Только ты вели им во всем меня слушаться!

Старик захохотал, ровно орел заклекотал.

— Я им велю тебя слушаться только в обучении. В услужение к тебе они не пойдут.

— У нас в острожке все работают. И им придется.

— Тебе придется их убедить, лоча, — Галинга повернулся к самому лицу Саньки.

— Как-нибудь справлюсь, — не отводя взгляда ответил Известь.

— А это хороший ответ, — старый даур хлопнул парня по плечу. — Не проси никого, чтобы за тебя командовали. Вместо тебя командовать начнут.

Он замотал маньчжурскую пищаль и велел унести.

— Значит, договорились! Я найду для тебя людей…

— Князь… — Дурной был в большом смущении, но не мог не напомнить о Чакилган. «Русские и дауры — пхай пхай» — это, конечно, здорово, но он тут по поводу сватовства.

— Что? — нахмурился Галинга. Санька только открыл рот, слова подбирая покорректнее, а тот уже всё понял. — Погоди! Ты думал, что это я сейчас с тобой дочерью торгую?

И такая злобность проросла в его хищном лице, что Известь дрогнул. Да, Галинга в молодые годы наверняка внушал страх врагам… Да что там! И сейчас внушает.

А князь даурский запрокинул голову и захохотал.

— Видел бы ты себя, лоча, — начал он размазывать слезы по измятым щекам. — Действует еще глаз Галинги! Но я сказал серьезно: я дочерью не торгую… Да и предложил ты немного, если честно сказать. У Чакилган должно быть надежное будущее. Обеспечь его моей девочке — и я отдам ее тебе в жены.

«Да блин! — закатил глаза Дурной. — Я же думал, что прошел испытание…»

— Не переживай, парень, — улыбнулся Галинга. — Успокою я тебя насчет моей дочери.

…В тот же день собрал старый князь народ прямо посреди стойбища. И объявил свою волю.

— Дочь мою получит лучший. А вот как его выявить? Долго думал я — и нашел способ. Все знают, что в дочери моей течет кровь великого Бомбогора. Лучшего из князей. И была у Бомбогора ценность великая — золотая пектораль. Всегда носил он ее на своей груди и пренебрегал ради нее любым другим доспехом.

— Ха! Не сильно-то она ему помогла! — выкрикнул долговязый жених Джагда.

— Смерть приходит к любому, — моментально отбрил его Галинга. — Но прежде чем сдохнуть, добейся того же, что успел сделать Бомбогор!

Весельчак только промолчал в ответ.

— В общем, отдам я дочь мою, Чакилган, тому, кто принесет мне золотую пектораль Бомбогора!

— Старый, ты ополоумел! — вскипел тут же «мажор» Суиткен. — Как ее найти? Двадцать лет ничего про нее не слышали. Может, давно лежит в степях за Шилкаром. Или в Мукдене, где Бомбогору голову отсекли…

— У тебя дед богатый, Суиткен, — хмыкнул Галинга. — Поезжай в Мукден, глядишь, выкупишь.

— Так знать бы точно, что она там… Кажется, старик, ты решил свою дочь безмужней оставить!

«Мажор» был в ярости — и это мало сказать. Понятное дело: он-то первым прискакал свататься. Думал, что всё у него на мази, а тут какие-то уроды нарисовались: один дикарь таежный, второй вообще — лочи! И добыча ускользает! Еще и старик окончательно сбрендил, задачки, как из древних сказок задает.

Суиткен растолкал людей и пошел к своей юрте, пиная по пути собак. Санька смотрел ему в спину, а в животе у него ныло нехорошее предчувствие.

— Убедился? — шепнул потом Галинга Саньке. — Внучок Балдачи верно говорил — никому ту пектораль не найти. Так что и Чакилган я никому другому не отдам.

— А я как же? Я ее где найду?

— Ты над другим трудись, лоча. Твоя забота — будущее. А там глядишь, и я слово свое поменяю.

Ох, не походил Галинга на человека, который свои слова меняет… Да и не всё он предвидел в своей хищной прозорливости.

В ту же ночь в лесу случился страшный пожар.

На фоне черного неба полыхающие деревья выглядели страшно и зловеще. И, хотя, все понимали, что по снегу огонь далеко не распространится, народ вывалил за околицу, любуясь на опасную красоту. Разумеется, ни с того, ни с сего пламя так сильно разгореться не могло. Чохарские батары оседлали лошадок и двинулись к пылающему холму, чтобы выяснить: нет ли врага поблизости или, хотя бы, какого-нибудь злоумышленника. Остальные же выбрались на открытое место (но, на всякий случай, недалече от стойбища) и смотрели.