— Будешь ты держать власть от имени царя Фёдора Алексеевича, — продолжал Демид. — Иметь от всех нас славу и почёт… Если поклянешься радеть и заботиться о цельности и процветании Руси Черной, а тако же — что не станешь неволить черноруссов и менять наш уклад жизни.

Румянец тихо стёк с лица Петра Алексеевича. Рослый мальчишка нахмурил брови и враз стал не по-мальчишечьи грозным.

— И в чём же есть ваш уклад? — нарочито неспешно спросил он.

— Люди мы вольные. Разных языков, разной веры, разного порядка жизни. Кто землю пашет, кто по тайге кочует, кто морского зверя бьёт. Привыкли мы жить так, чтобы никого ни к чему не принуждать. И от угроз сторонних купно защищаемся. Слава Господу, и землицы, и лесов. и лугов в нашем крае в достатке, так что всем хватает потребного и неволить никого нет нужды.

Складно баял Большак — Ивашка аж заслушался. И это молчун Дёмка! Видать, всю остатнюю ночь не спал — готовился.

Долго описывал Демид Дурнов жизнь на Черной реке — и гостям за той половиной стола не становилось слаще от новых слов. Напротив, смурнели их лица.

— Инда нам показалось, что вы пришли договариваться, — почти оборвал Большака старший из Нарышкиных, Иван.

— Истинно так, — кивнул Демид.

— Да? — по-скоморошьему изумился Мартемьян Нарышкин. — А кажись, вы нам условия выставляете. Ровно, после ратной победы.

— К вам приехал родной царёв брат! Романов! — это уже и Долгоруков открыл рот. — Облачённый высшей властию севастократора! Да вы должны молить его не гневиться и милостиво принять вас под руцу его!

Демид вздохнул.

— Этак мы уже вчера поговорили, — мрачно ответствовал он. — Надо ли по новой начинать? То, что я допреж сказал — останется неизменным. То — наше условие, и на нём мы встанем неколебимо.

Севастократор раздраженно махнул рукой, затыкая уже раззявленные боярские рты.

— Так зачем же ты позвал меня, Большак? — долговязый Пётр аж вперед подался со своего кресла. — Какая мне корысть с твоих слов?

— А я поведаю, господине, — с лёгкой улыбкой кивнул сын Дурновский. — Нам всем ведомо, чем дорога для вас землица наша.

Большак встал и особым голосом сказал:

— Мы отдадим тебе всё наше золото, Пётр Алексеич.

Тут уже все за столом забыли, как дышать. Черноруссы тоже. Ивашка обомлел: как же так⁈ Злато! Главное богатство их земли, на него ж всё потребное скупается! Но Демид сказал именно это. И он не шутил, не лукавил.

«Это что же деется… — растерялся старый атаман. — Как же мы теперь?».

Он помнил, как давным-давно Дурной, сам тайну золота людишкам открывший, всё говорил о том, какое это зло. И Дёмка те речи слышал и, кажись, восприял. По чести, говоря, последние годы с им (с золотом, то бишь) и впрямь мороки стало много. Добычи уж не те, а воровства вокруг его много. Даже душегубство стало нередким.

«Но ведь то золото…» — качал головой Ивашка.

На той стороне стола сумятица возникла иного рода.

— Что значит «отдашь всё золото»? — настороженно уточнил малолетний севастократор.

— То и значит. Без лукавства. Покажу все прииски, все ручьи и речки золотоносные. И всему народу объявлю, что золото отныне твое. Ты за им следить будешь и его же собирать, да царю отсылать.

— И много тех… приисков?

— Десятки, севастократор. И здесь, на Желте, и на Зее, и на Селемдже, и на Бурее.

— И все золотоносные земли ты передаешь мне?

— Э нет. Не так ты меня понял, Пётр Алексеич. Золото, оно ведь где только не находится. Может быть, даже у нас под ногами, ежели покопать, то можно его намыть, — московиты дружно уставились себе в ноги. — Так мы и без земли останемся. Нет, достопочтенный, землёй у нас владеет тот, кто на ней трудится. Твоим же будет золото.

Севастократор кивнул.

— Уж, как ты им распорядишься — то твое дело. Вправе, всех старателей прогнать и самолично золотишко мыть. Но я бы тебе не советовал. Так и людишек легко озлобить… да и больно хлопотно сие. Это, когда я малой еще был, старатели могли просто песочек речной полоскать и шихту в кошели насыпать. Ныне лёгкое злато всё повыгребли. Теперь мужички всюду ямы роют, да ищут след золотой. Когда находят — то весь берег выкапывают да процеживают. Иные и вглубь тайги идут копать, но то еще труднее. Ежели проточной воды под рукой нет, то золото никак не намыть, надо землицу на себе до ручья тащить, промывать… Конечно, и посейчас кто-то находит неизведанные золотоносные ручьи. От тому везёт, он за лето чуть ли не дюжину шапок шихты намывает. Но редки такие чудеса стали. Почти для всех нынче это нелегкий труд, Пётр Алексеич. Лучше оставить его тем, кто в том деле сведущ. И брать с них подать. У нас ещё отец поднял её высоко — до одной трети.

— Одной трети? — старший Нарышкин изумился. — Одна треть… кому?

— В казну.

— Любой мужик сиволапый оставляет себе две трети добытого злата? — боярин едва не потерял дар речи.

— Конечно, — Демид явно не понимал, чему дивятся московиты. — Они же трудились. Это их промысел. Так-то у нас в казну отдают одну двадцатую от доходов. Токма за золото и пушнину требуем третью делиться.

Нарышкин с умыслом так посмотрел на царевича, и тот кивнул.

— Такое тягло недопустимо, — твердо заявил он. — Чтобы мужичье распоряжалось золотом само! Да еще оставляло его у себя более, чем государю отдает! Я-то думал, что они треть у себя оставляют. С этим я бы еще смирился…

— Пётр Алексеич, так дело не пойдёт, — Демид развел руками. — С таким тяглом ты без работников останешься. Кто же захочет, почти полгода стоять в ледяной воде, чтобы потом большую часть добытого отдавать. Бросят людишки золотой промысел. А ещё вернее — учнут вести дела тайно и пускать шихту в обвод. Торговых дорожек у нас много, все не перекрыть.

— На дыбу отправлю хитрых да строптивых! — стукнул царевич кулаком по подлокотнику. — Первых на дорогах вывешу, остальные ужо остерегутся!

Демид исподлобья поглядел на малолетнего Романова.

— Ты на Черной реке, царевич. И поостерёгся бы подобными обещаниями разбрасываться. Не любят у нас такого.

— Ты царскому сыну смеешь указывать⁈ — заорал, кривя лицо, рослый мальчишка. И с такой яростью, что в оконцове его голос дал предательского петуха.

Пётр сам смешался, побагровел лицом и собрался уже кричать нечто такое, после чего уже ни о каком Ряде с Москвой и мечтать не придется…

— Половина.

— Что «половина»? — царевич смешался, как сбитая на взлёте куропатка (да простится ему, Ивашке, такое сравнение).

— Я согласен, чтобы тебе, севастократор, отходила половина добытого золота. Ежели жаждешь ты большего — то можно ввести принудительный выкуп остатков — коли есть у тебя на что. И тем златом ты можешь сам распоряжаться. Тратить на потребы свои или слать царю Фёдору.

Уже распалившаяся ссора угасла в единый миг. Есть такие чары у злата — то Артемий-Ивашка и по себе знал. Московиты притихли.

— Вижу, Пётр Алексеич, есть нам об чем торговаться? — хитро, но без ёрничества улыбнулся Демид.

— А сколь того злата на круг выходит? — спросил Пётр, и вопрос его вышел таким детским! Словно, слушает ребёнок дивную сказку и уточняет, сколько перьев у волшебной Жар-Птицы.

Правда, Большак только руками развел.

— То от людей, да от воли Божьей зависит. Сколько людей на ручьи золотоносные пойдёт, с каким усердием трудиться станут. Какую Господь им удачу пошлёт. И от непогоды многое зависит, и от того, наткнутся ли старатели на лихих людей или выйдут к острогам. Я не лукавлю, Пётр Алексеич, с года на год всегда по-разному выходит. Яко тебе не скажу — всё может не сбыться. И ты сам меня во лжи уличишь.

Демид помолчал и снова вернулся к своему.

— Так, готов ли ты, севастократор, дать нам клятву?

На этот раз малолетний царевич не метал молоньи и смотрел спокойней.

— Не спеши, Большак. Дабы жить и править в Черной Руси, требуется мне место. Со мной прибыл двор, немало почтенных бояр, коих я должен оделить землями. Мои войска должны где-то и на что-то жить…