— Этта, Большак… Звиняй… Злой Дед больно царевича просил… Токма его.

Пётр Алексеич рванул на всю ширину немалых ног вслед за лекарем.

Ивашка метался в огнёвке и мало что соображал. Олёша упросил севастократора отойти и обождать, после чего занялся больным. На Москве он много сил и времени посвятил борьбе с этой напастью. С заражением да с микробами — как называл это Дурной. Опыт имелся немалый… да напасть эта очень часто побеждала.

Ныне вообще особый случай: раскурочило Ивашке пузо так, что только чудо поможет… нет, не выжить. Просто протянуть, хотя бы, до следующего утра. И микробная зараза его убить просто не успеет. Но облегчить последние часы жизни…

— Ты не зашьёшь ему рану? — тихо спросил Пётр.

— Не требуется, — мрачно вздохнул лекарь. — Я сцепил края скобами, но лучше, чтобы кровь выходила наружу, чем накапливалась в животе… Так меньше боли.

Ивашка лежал мертвенно-бледный, весь в испарине, и стонал с закрытыми глазами. Казалось, старик в обмороке, но на этот раз дёрнулся на голоса и открыл глаза.

— Царевич? Почто…

— Ты звал же меня, Иван Иваныч…

— Я? — удивленный мыльный глаз старого атамана блуждал по клети. — А и верно… Звал. Звал!

Ивашка обрадовался спойманной мысли, но тут же зажмурился от боли.

— Лёшка… Лёшка, чёрт никанский! Есть у тебя зелье какое для ясности разума? Потребно до зарезу!

— Нельзя тебе такое, — глухо ответил Хун Бяо. — Силы из ничего не берутся. Пилюля моя из тебя все запасы вытянет… Не останется сил.

— Нешто есть мне для чего теи силы копить! — выплюнул Дед в небеса слова, полные горести. — Подыхаю я, Лёшка… Ты то ведаешь всяко лучше любого из нас. Дай хоть высказать — можа, это главное, что мне в жизни осталось…

Олёша, вздохнул. Покосился на взволнованного севастократора и молча полез в сумку. Из деревянного футляра, крашенного чёрным лаком, достал почти такую же чёрную пилюлю из ферментированных трав. Посмотрел на Ивашку — кинул пилюлю в плошку с водой и старательно растолок пестиком.

— На вот, испей…

Маленький азиат-вестник заботливо приподнял голову драконовского атамана и помог тому выпить всю плошку до донца. Ивашка откинулся на подушку со стоном и прислушался к внутренним ощущениям.

— О как… — произнёс он спустя время; произнёс уже совсем другим, довольно крепким голосом. — Всё-таки колдун ты, Лёшка… Подь-ка поближе, государь.

Пётр, не чинясь, подошёл к лавке и сел в ногах у умирающего.

— Вот скажи, Пётр Алексеич, видал ли ты в Темноводье белок?

— Чего? — севастократор перевёл изумлённый взгляд на Олёшу: ты, мол, чем его опоил, лекарь?

— Ну, белок! — улыбнулся Ивашка. — Такие… по ёлкам скочут. Хвосты у их ещё пушистые…

— Да видал, конечно! Кто ж их не видел.

— А какого они цвету?

— Чего? Они… — царевич вдруг задумался и слегка удивленно ответил. — Чёрные.

— Во! — обрадовался Ивашка. — Чёрные. А на Москве-то твоей они рыжие, верно?

Пётр кивнул.

— То-то! — старик довольно кивнул, будто, доказал что-то. — И на всей России-матушке — рыжие. И даже в Сибири. А тут, у нас — чёрные. Ровно в Амур макнутые. Понимаешь теперь?

— По чести говоря, не очень, — смущённо ответил юноша.

— Это другая земля, государь, — вдруг жарко и страстно заговорил Ивашка, обгоняя самого себя. — Вроде, и не за морями, а совсем другая. Даже белки туточь другие. Всё другое. Даже Сибирь — она к России вроде как передом повёрнута. А Темноводье — оно на восход смотрит. Навстречь солнцу. Понимаешь? Русские сюда пришли, но русскими не остались. Что-то другое нарождается. Уж не ведаю я от чего: то ли Дурной так постарался, то ли сама земля здесь такая. И воздух больно вольный. Правда, бают, что Сашко сам от сей земли народился… От земли да от реки…

Унявшийся было Ивашка вновь запылал очами и даже попытался ухватить Петра за руку.

— Я к чему это сказываю, государь! Ты понять должен, что здесь той же России построить не выйдет. Вишь: городки со старыми прозваньями горят, а реки — падалью прованивают. Ежели ты будешь тут просто вспомощником царя московского, если попытаешься всю землицу под боярство отдать, а народишко в холопей заклеймить — ничего у тебя не выйдет. Бедой это обернётся. И для тебя, и для многих других. Ты сильный, Пётр Алексеич — то слёту видать. Можа, и перегнёшь Темноводье об колено. А можа, и не по-твоему выйдет. Больно строптивый у нас народишко…

Взгляд старого атамана затуманился.

— Внове я куда-то убегаю… Дурень старый. К чему я тебя позвал-то… Не смотри на эту землю, как на часть России. И на себя не смотри, как на часть Верха кремлёвского. Так уж вышло чудесно, государь, что свело воедино тебя и Темноводье. Ты всё еще видишь в этом изгнание. А ты узри возможности! Ты — молодой наездник с сильной рукой, крепкими ногами… и голова, навроде, ладно пришита. А под тобой конь дикий, необъезженный, но тоже полный сил. Будешь лишь смирять — или в бурьян полетишь, или коня запорешь. А ты дай ему понести тебя…

По сухим черепицам морщин Ивашки текли совершенно бесцветные слёзы.

— Так уж я хочу, чтобы ты это понял… Дёмка, ирод, тоже не всё понимает. Для него же всё просто в этом мире: как батька поставил — так и ладно. Он не видит, что большачество не столько помогает Руси Черной, сколько вредит. Да, дышится вольно, но страна расползается на куски, а жадные глаза со всех сторон смотрят на неё всё пристальнее. Вот уже и старые друзья с войной пришли. Дикому коню потребна сильная рука. Можа, когда-нибудь сильно потом и будет пригодна жизнь, Дурным удуманная и построенная. Только не сегодня…

Ты нужен Руси Черной, государь! А она нужна тебе! Только тут ты разогнёшься во весь свой рост. Шагнёшь на всю ширину шага своих ножищ.

— А Демид, значит, этого не поймёт, — задумчиво пробормотал севастократор.

Олёша, который тоже услышал слова царевича, на миг похолодел. Он-то, в отличие от Ивашки, был при разговоре Петра Алексеича с Устинкой Перепёлой. Того разговора, что про «хорошего Большака». Хун Бяо прекрасно помнил одновременно алчные и молящие глаза людолова.

«Меня в Большаки проведи, государь!».

Ох, кажется, эти слова сейчас раздавались и в голове царевича.

Ничего этого Ивашка знать не знал. И даже не подозревал. Глаза его снова затягивала паволока, он, наверное, уже толком не видел своего собеседника. Где уж потаённые мысли читать! Но заговорил старик о самом важном.

— Ежели кто и поймёт тебя, Пётр Алексеич, на этом свете — так это, как раз Демид. Я на вас обоих смотрю. На Дёмку поболее, на тебя, государь, конечно, поменее. Но главное я углядел: нет никого вокруг, кто был бы так схож друг с другом, как вы двое.

— Мы? Не мели пустое, атаман.

— Прости, государь, ежели обидел тебя тем, что сравнил с простолюдином…

— Да брось! Это пустое. Вы тут все по-инаковому живете и мыслите — я уж привыкаю. Только вот что между мной и Демидом общего? Куда пальцем не ткни — всё разное.

— Ну, ежели поверху глядеть, то да, — Ивашка мелко тряс головой, и это был дурной признак: иссякало действие трав. — Ежели поверху… А ежели в суть, то вы оба — что братья. Братья по общей беде. Оба вы — сироты. И обоим вам от отцов тяжкий груз на плечи лёг. Вот оно — сиротство это — вас и роднит.

Огромные костры, разложенные по кругу, ярко полыхали и уверенно разгоняли ночную тьму. Всё вокруг наполнялось отсветами: тёплыми и малость зловещими. Людей вокруг собралось преизрядно, но Пётр смотрел только на одного человека. На Большака Демида.

На «родного брата» своего, по словам атамана Ивашки.

Надо же, что удумал тот перед смертью! Как их сроднил.

«Стой, стой! Грешно так говорить!» — осёк царевич сам себя. Всё-таки Иван Иванович ещё жив. По крайней мере, был жив, когда он покидал разорённый битвой Кремль. И лекарь Олексий оставался при нём, дабы продолжить борьбу за жизнь старика. Хотя, конечно, все понимали, что такому старому и с такой раной не выжить.