Да и не только их. В каждом слове, каждом жесте, каждом поступке чувствовалась его чуждость этому миру. Даже нужду — что малую, что большую — Санька справлял неправильно. Излишне смущенно и брезгливо. И ведь никаких преимуществ не давало ему то, что он жил в XX веке! Даже такая, вроде бы, крутая вещь, как грамотность… Считай, что нет ее. Потому что в скорописи, на которой велась документация, он совершенно не разбирался. Дело даже не в завитушках и «докторских» почерках. Отдельные буквы он распознавал более-менее… А текст — нет. И нет категорически! Потому чтослова липли друг на друга, потому знаки пунктуации — а кому они нужны! Вернее, никому не нужны точки, запятые, восклицательные и иные знаки. Так что часто нельзя было найти конец и начало слова, конец и начало фразы. Зато были другие знаки! Какие-то чудесные финтифлюшки над словами или под словами — поди разбери. Которые всегда что-то значили. Только вот что? А как вам такое: буквы в два ряда! Какие-то из них вдруг выскакивали из строчки и писались выше. Иногда в словах пропускались буквы — сразу по несколько! Могло быть слово вообще без гласных. Причем, только одно среди прочих нормальных…

Самое главное — эти ребята не использовали цифры! Числа они записывали буквами! Такими, какими записывали слова! И пока ты мучительно думаешь, что же за слово такое может быть «РЛИ» — легко ориентирующийся во всем этом хаосе местный понимает, что перед ним число «138».

Самое обидное, что никто его просвещать не спешил. Большинство само было безграмотным, а немногие «избранные» не сильно-то спешили делиться этой властью. Санька даже сунулся к хабаровскому племяннику — Артюшке Петриловскому, что исполнял при дяде роль завхоза — и получил в ответ такой презрительный взгляд! Этот дикий казак XVII века презирал его — советского студента — за безграмотность!

Но, хоть, с даурским языком пошло неплохо. Он мало походил на речь хэдзэни, однако Мазейка очень старался учить — для него-то Дурной был большим человеком.

Увы, только для него одного. Во время работ в крепости, Санька стал часто пересекаться с красавцем Ивашкой Ивановым сыном, который как-то ухитрился подвязаться на складе. И уж тот не упускал шанса, если не дать ему какой-нибудь работы поунизительнее, то уж шпильку в спину метнуть — это обязательно! Кажется, «Ален Делон» позавидовал, что Дурнова взяли на атаманский дощаник. Приблизили, так сказать.

Двух недель не прошло, как началось на новом месте веселье.

— Струги! — зычно заорали с берега.

Все побросали дела и вытянули шеи. Действительно, с низовий Амура — а река далеко просматривалась — шла небольшая флотилия лодочек.

— Васька! — заорал Хабаров. — Бери дощаник с пушечкой — проверь!

На зов откликнулся Василий Перфильев — авторитетный есаул в хабаровом «полку». По крайней мере, в лицо Васькой его называли очень немногие — а это говорило о статусе. При нем всегда был крепкий отряд из служилых казаков — основная группа из тех, кто не поддался уговорам «воров».

Перфильев весело кивнул, лихо свистнул — и его команда, побросав топоры, кинулась к реке. Вниз идти всегда легче, а бунтовщики свой городок поставили далеко от берега, так что лодочки удалось перехватить. Через какое-то время, уже все вместе, суда двинулись к лагерю Хабарова.

— Гиляки! — радостно отчитался Василий и кивнул на «воровской» городок. — Энти шустрыи уже успели объехать окрестные улусы и вытребовали ясак себе.

— Паскуды, — проскрежетал Ерофей Хабаров и принялся метать молнии с группу седовласых гиляков, полуживых от ужаса. — Вы кому ясак понесли, нехристи?!

Одумавшись и поняв, что бедным дикарям сроду было неясно, кому и почему следует платить, атаман кликнул Козьму-толмача, который гиляцкий знал лучше, чем язык натков.

— Мотайте на ус! Коли вы, мужики, учнете ездить к ворам и ясак давать, мы воров тех побьем! А опосля и ваших князцев повесим! Уяснили? На Амур-реке я — приказной человек! Токмо я вершу тут суд и расправу! По воле государевой!

Гиляки отдали весь мех Петриловскому и поспешили убраться от греха подальше. Однако, после на это место прибыло еще несколько «делегаций». Одна — даже от дючеров! Видать «воры» по дороге успели охмурить несколько дючерских князьцов посговорчивее и обязали их тоже платить ясак. Причем, дючеры везли зерно.

От этой высокой активности «иуд» Хабаров вконец осерчал и поклялся извести поляковцев под корень.

Началась странная война.

Да, странная война, прям, как в 1939-м. Два войска бдительно следили друг за другом. Но особой активности не проявляли. Хабаров изо всех сил стремился перехватить всех данников, что держали путь к «иудам», перевербовывал их, объяснял, чья «крыша» тут «правильная», а чья — «воровская». Тем же вопросы легитимности были до фени, они покорно платили тем, у кого сила. А, похоже, что сила была у Хабарова.

Атаман, как достроил свой городок, решил обложить бунтовщиков полностью. Даже Саньку стали в дозоры посылать, хотя, у него до сих пор из оружия имелся лишь нож старика Кудылчи, а из доспехов — суконный плащ. Замерзал он в тех дозорах люто, но всем было наплевать.

Конечно, двумя сотнями весь городок не обложить. Поляковцы периодически устраивали вылазки за дровами, за лесной едой. Однако, дела их становились всё хуже. Как понимал Санька, у «воров» одна была надежда: за зиму собрать как можно больше меха ясаком и охотой, отвезти это всё по рекам или морем (по пути Пояркова) в Якутск и там уже обвинить во всем Хабарова. Аргументы не в счет, реальный вес перед воеводой будет иметь только пушнина. Если поляковцы принесут больше Хабарова, то их сторону и примут в итоге.

Они многое сделали верно. Быстро отстроились, как можно дальше от Хабарова, быстро объехали десятки родов разных племен и как-то убедили их платить ясак именно им. Возможно, поляковцы, наконец, решили действовать не грубой силой, а проявили дипломатию. К ним местные ехали — это факт.

Однако, один момент портил всё: атаман оставил все дела, забыл о своих прочих обязанностях — и все усилия сосредоточил на «ворах». Ясак перехватывал, промысловиков в лес не пускал — а уж зимний сезон начинался! Да и как бунтовщикам теперь весть в Якутск подать? Только через бой. А биться им никак нельзя — все-таки Хабаров официальный приказной человек. Китайцы сказали бы, что на нем тень Небесного Мандата. Или свет.

Ситуация патовая, каждый ход ведет под шах и мат. А Хабаров только усугубил ситуацию: велел построить роскаты для пушек еще ближе к «воровскому» городку и принялся лупить по нему! Тут даже не в людях дело. Порох! Бесценный порох и ядра научет. Но Хабаров хорошо понимал психологический эффект от обстрела.

Поляковцы забивались в глубокие щели, пережидали обстрел, видели, как разваливается их городок, разваливаются их мечты — и начинали роптать. «А я не сильно-то и хотел идти супротив Хабарова» — так начинали думать добрых две трети «воров». Тем более, Санька слышал, что несколько десятков казаков, поляковцы и впрямь чуть не насильно увезли.

Упирались только лидеры, ибо они могли потерять много. Зная нрав Хабарова: и саму жизнь.

Переломным моментом стала поимка двенадцати поляковцев, которые устроили тихую вылазку. На охоту или еще зачем — неясно. Но по свежему снегу их быстро поймали и привели к атаману. С криками и улюлюканьем. Пленники были изрядно побиты, хотя, в ответ тоже надавали — синяки были почти у всех (Хабаров не велел колоть и стрелять бунтовщиков, поскольку понимал, что ему понадобится в будущем много людей).

Санька был возле атамана. Заметил, как тот оживился, почти плотоядно. Вздрогнул.

— В поле их! — рыкнул приказной.

Бунтовщиков раздели до портов и рубах и вывели под стены «воровского» городка. Встали шагах в ста, растянули пленников и по приказу Хабарова принялись бить кнутами и просто палками. Ерофей намеренно для исполнения наказания выбрал тех, кому при «задержании» пленники успели намять бока. И уж те старались! Спины вспухали от рубцов, пытаемые поносили своих палачей во всю глотку, пытаясь гневом спрятать вопли боли.