— За Галингу прячешься? Трус! — сплюнул в ответ даур.

— Ну, куда уж мне до тебя, храбреца. Всемером одного труса зажали…

Известь понимал, что перебарщивает. Сейчас ущемленный в своем благородстве «мажор» позовет его отойти в лесок и в поединке выпустит ему кишки. Абсолютно честно и благородно… Но его так бесил Суиткен со своим чувством собственного величия. И усишками этими тонкими!

По счастью, на этот раз обошлось.

— Общаетесь? — выше по тропке, метрах в пяти стоял Делгоро. В своей черной шубе он казался еще огромнее, чем был на самом деле. Медведь, вставший на задние лапы. Только круглое красное лицо, готовое рассмеяться в любой момент, портило впечатление.

Но не сейчас. Монгольские глаза брата Чакилган предельно сузились, высматривая: а не нарушает ли здесь кто священные законы гостеприимства? Жинкэрцы пригладили загривки, окатили мстительными взглядами Саньку и пошли по своим делам.

— Не ходил бы ты, Сашика, в одиночку в таких местах, — улыбнулся Делгоро. — Воля моего отца велика, но и она ничто с волей Тенгира… Отец тебя зовет, кстати.

— Не с ним бы мне хотелось повидаться, — вздохнул Дурной, который за все эти дни так и не смог хотя бы одним глазком увидеть Чакилган.

— Мне бы тоже хотелось, чтобы сейчас было лето, а мы кочевали у Зеи, — улыбнулся княжич. — Что толку об этом жалеть? Пошли.

Галинга сидел совсем один. Большой костер не полыхал свежими сучьями, но от толстого слоя мерцающих красным углей жарило знатно.

— Моя дочь говорит, что пойдет замуж только за тебя, — старик заговорил без раскачки, начав с самого главного.

Дурной на миг застыл, а потом даже некоторое разочарование испытал. Потому что так хотелось услышать заветное — от Нее! А тут, по-будничному как-то…

Но всё равно полегчало!

— Ты особо не радуйся! — Галинга сощурил левый глаз и глянул на парня хищной птицей. Как же всё-таки дети на него непохожи. — Пока я здесь всё решаю… Но ломать волю дочки неохота. Знал бы ты, как она за тебя билась! Заставила шамана лечить тебя! Хотя, ты ж не знаешь… Нашему шаману поперек слова говорят немногие. А он сразу стал говорить, чтобы тебя даже в стойбище не пускали… Тут-то дочь моя и сорвалась. Многим ты ей теперь обязан, лоча.

— Всю жизнь готов расплачиваться!

— Ты улыбку-то свою похабную спрячь! Рано тебе еще мечтать. Я Чакилган плохой судьбы не желаю. Вот с внучком Балдачи мне понятно, что ее ждет. Надежная судьба. А с тобой? Вы ж чужие. И язык чужой и духам чужим молитесь. Вы пришли на Амур, как голодная стая псов, что с цепи хозяйской сорвалась. Любую скотину, на пути встреченную, режете. Не ради еды… Даже не знаю, ради чего.

— Я не такой, князь! — обида на слова старика душила, и очень хотелось оправдаться. Галинга лишь отмахнулся. — И не все такие. Те, кто со мной — другой путь выбрали.

— Сам-то веришь? — снова прищурился Галинга. — Выбрали… А другие ваши — злые и сильные — не порешат вас за ваш же путь?

— Постараюсь, чтоб не порешили.

— И вообще, кто вы? Откуда пришли? Куда уйдете? Уйдете же? — старик встал и подошел почти вплотную к Саньке. Был он некогда высоким, да годы согнули старика. — Вот отдам тебе дочку, а вы пропадете. И Чакилган жалко, а род свой еще жальче. Придут потом маньчжуры и спросят со всех друзей лоча.

— Мы не уйдем, — заявил Санька… чересчур твердо, учитывая то, что он знал о ближайшем будущем. — Но это еще и от вас зависит. От дауров, тунгусов, солонов и прочих. Если вы с нами будете — то Цины точно не сладят.

— С вами? А зачем нам с вами? Ты — первый лоча, с которым нормально говорить получается. Моя дочь два года… — впервые резкий голос Галинги дал слабину, дрогнул. — Да уж ты лучше меня знаешь, что с ней ваш Хабара делал.

— Мне очень жаль, — Санька опустил глаза, испытывая дикий стыд. — Никто из наших не должен был так делать… Это не по нашим законам…

— Вот я и говорю: с цепи сорвались, — Галинга снова сел к очагу. — Не нужны вы нам. Никто не нужен!

— По-другому уже не получится, Галинга, — Дурной сел рядом. — Теперь вам только выбирать придется: либо с нами, либо с маньчжурами. А я слышал, что ты, славный князь, много с маньчжурами воевал…

— Ишь ты! — старик прямо-таки полосанул взглядом по собеседнику. — Уже где-то услыхал и купить меня вздумал грехами моей молодости? Шустрый… Только ничего ты не знаешь. Никто не хотел под маньчжуров стелиться: ни Балдачи, ни Бомбогор. Только Балдачи всегда вторым на даурской земле оставался. Дагурского князя весь запад уважал, весь север. И солоны дикие, что за Амуром в горах ютятся. Балдачи хотел только статус свой поднять, а маньчжуры его в оборот взяли. Как же — эфу! От такой чести разве откажешься… А Бомбогору жизни не стало. Когда хорчины пришли — они десять тысяч пленных увели! Маньчжурское войско Самшики столько солонов перебило, что те к нам, за Амур кинулись: спасай, Бомбогор! А что он сделает? Войну маньчжурам объявит? Вот и решил пойти по пути Балдачи. Набрали соболей со всех родов и двинули в Мукден. Я тогда совсем молодой был и дружбой с Бомбогором очень гордился. Мой отец первый стал в даурских пределах кочевать, служил роду Мердэн. А я род Дагур выбрал… И до сих пор не жалею. Лучше моих всадников у Бомбогора никого не было!

Старик смотрел в мерцание углей и видел там своё прошлое. Которое, конечно, было в тысячу раз лучше настоящего. Потому что молодость…

— В Мукдене нас, как побирушек встретили. Меха забрали, полы во дворце нами вытерли и домой милостиво отпустили. А дома-то лучше не стало. То хорчины, то баргуты набег устроят, а они все уже подданные рода Айсингёро! Дючеры стали вверх по Амуру перебираться, земли занимать. А Балдачи, как эфу, требует, чтобы ему подати для маньчжуров передавали. Конечно, не стерпел такого Бомбогор, двух лет не прошло. Князь сказал, что даурская земля никому не подчиняется! Многие его поддержали. Даже некоторые из тех, кто раньше Балдачи слушал. Большое войско собрал Бомбогор, чтобы свободу отстоять. Я лично шестьсот коней привел, двести сабель. Тогда род Чохар был большим!

— Бомбогора разбили? — осторожно спросил Санька.

— Вхлам… Восьмизнаменное войско нельзя одолеть. Мы, как брызги разлетелись во все стороны. У Бомбогора и пяти сотен не осталось. Кто-то сразу перебежал на сторону врага, кто-то затаился. Но мы Бомбогора не бросили. Сначала заперлись в крепости Добчен. Но у маньчжуров уже были пушки — они просто ее сожгли. После также бились в Асиечине и снова бежали. Затем была Якса… вы ее Албазином зовете. Маньчжуры и туда дошли. У Бомбогора уж людей почти не было. Зато с собой семья, старики, дети — все остатки некогда великого рода Дагур. Тогда я остался в Яксе и велел моему господину бежать в темноте ночи.

— А мне сказали, ты от Бомбогора у… убежал, — начал и тут же смутился Дурной.

— Сбежал. Да не от тех. Яксу тоже взяли. Меня и других выживших пленили. Но Галингу никакие цепи не удержат! Сам сбежал и людей своих увел, и коней их сытных! До сих в моих табунах их кровь бродит… Тогда Бомбогор назвал меня братом и сказал, что отдаст мне всё, что я попрошу… Я, конечно, попросил в жены его сестру… Мою халун…

Снова тишина.

— Бомбогор велел нам идти в свой род и ждать знака. Князь хотел, пользуясь зимой, уйти дальше на закат, набраться сил, найти союзников. Он не терял надежды вернуться на Амур. Но маньчжуры весной снова стали его преследовать. Нагнали. Перебили всех. А князя увезли в Мукден, где и казнили. В те годы мало было даурских родов, где бы не оплакивали смерть лучших. Я из двухсот батаров домой привел два десятка. И жену молодую. Единственную уцелевшую каплю великого рода Дагур. Но, видимо, волю Тенгира не обойти. Моя халун родила только одну девочку и вскоре умерла… Вот и вся история.

Галинга, наконец, посмотрел на жениха своей дочери.

— Я увел свой род подальше от Амура, почти к границам тайги. Только так и выжили. И ты теперь хочешь, чтобы мы поддержали вас против маньчжуров?