— Врасплох ты меня застал, государь! — развёл руками Демид. — Не успел подумать. Уж сколь воевали мы за эту землю, а ты рукой по-царски махнул и отдал. Оттого и озлился тогда…

— А теперь?

— А теперь подумал. Да и люди присоветовали… Видно же, что выбора не было. А земли… Ну, хорошие земли. Токма покуда не удержать их и не освоить. Тебя вот отправили — и то не сладилось. Ничо, земли в Темноводье с избытком.

Демид помолчал.

— Я бы тебя при любом раскладе поддержал, севастократор. Нешто не ясно было?

— Да откуда бы…

— Но мы же пришли к вам на выручку, — Демид даже расстроился. — Я пришёл.

Что-то непривычное; приятное и пугающее стало закипать внутре у царевича.

— А почему?

— Тоже, вроде, понятно. Зимой ты за всех нас сказал. Так сказал, что и добавить нечего было. А летом за свои слова ответил. Такое на Черной реке ценят. Да и как ответил! Люто и крепко твои московиты за Кремль постояли. За всю Русь Черную. Даже завидно немного.

У Петра уже с языка было слетело: «Царёво войско токма так и стоит! Вы ещё всю его силищу не видели!». Но вовремя язык прикусил. Инда, по-разному стояло то войско. Чигирин, конечно, на века стал полем славы (и бутырцы в тех осадах тоже ратились). А вот супротив ляхов выходило не очень… Да и вообще, не то время, чтобы хвастать. Похвала Большака, хоть, и проста, зато шла от сердца.

Наверное, впервые севастократор и Большак поговорили без свары…

«Как и мечтал Перепёла — криво усмехнулся Пётр. — Правда, тот мечтал о другом Большаке».

…Через три дня хоронили Ивашку. Конечно, не его одного — десятки, если не сотни людишек удобрили преображенскую землицу. Ну, монголов (каких нашли), знамо, в яму покидали. А своих прямо на хлебном поле схоронили. Целое поле холмиков выросло… Но именно Злого Деда провожали особо. Ушел последний из ватажки Дурнова, што основали Темноводный. Что создали всю Русь Черную. Ивашка пережил всех и уходил с чистой совестью: опосля того, как миновала угроза Темноводью.

Вернее, не Ивашка уходил. В последний путь провожали светлого боярина Артемия Измайлова. И от этой мысли у Петра кругом шла голова. А всё Перепёла!

Людолов все мирные три дня, ровно, в воду канул. Не видели его на тризне по павшим. И даже, когда царь сыпал наградами для героев (что-что, а казну удалось сберечь — наград хватало) — его никто не видел. Хотя, многие пошли бы в свидетели: в боях вёл себя Устинка, как настоящий воин. Лишь в день похорон возник вдруг Перепёла — бледный, отчаянный, колпака нет, крестик набок висит — и метнулся севастократору в ноги.

— Прошу, остановись! — глухим голосом пробормотал. — Не хороните ево Ивашкой Ивановым!

— Что⁈ — изумился не один Пётр, все вокруг выпучили глаза.

— Вот… — и людолов протянул царевичу измятый бумажный лист.

Пётр принял его, развернул.

«Я, Артемий Васильевич Измайлов, боярин изменнического рода, сын Василия, внук Артемия Измайловых, кои были казнены царём Алексеем за подлое предательство, Я, пред Богом и людьми признаю Устина Перепёлу своим кровным сыном».

— Это что? — Пётр так растерялся, что голос его в конце вопроса сел.

— Это Ивашкиной… Это отцовой рукой писано, — глухо пояснил людолов. — В тот день, когда ты с ним, государь, беседу вёл. Он же позвал меня… опосля. Подозвал и спросил шепотом: «Хочешь быть моим сыном? Ну так будь! Токма нести тебе родство со мной в полной мере!»… Вот. И это начертал… Долго смеялся потом. Я спросил его, что мне с этим делать? А он: «А что хошь. Хошь — становись сыном изменника. Хошь — сожги и забудь».

Глаза Перепёлы забегали. Словно, сызнова принялись его мучить демоны, кои терзали людолова все эти дни.

— И ты значит…

— Я не хочу, чтобы его хоронили Ивашкою! — внезапно твёрдо выкрикнул Устинка. — Вот!

И он быстро размотал лоскут холстины, в котором, оказывается, хранил кусок доски. На том куске коряво было вырезано «Артеми Василевич Измалов бояр».

«Надо же! — Пётр в изумлении повернулся и посмотрел на открытый гроб (ему даже показалось на миг, что мертвец подмигнул). — Сам Измайлов!».

Разумеется, он знал об этом роде. Некогда очень влиятельном. Роде царских окольничьих и воевод Больших полков… А потом, после осады Смоленска, пришла на них опала. Главу рода да сына старшего казнили, прочих сослали по окраинам Руси-матушки…

— Выходит, в изменники решил пойти? — снова поворотился Пётр к Устинке.

— Выходит, так, — Перепёла опустил голову.

Хорошие вышли похороны. Севастократор прилюдно вышел и громогласно объявил, как на самом деле звали пред Богом и людьми павшего драконовского атамана. И добавил.

— Я не знаю, како решит мой венценосный брат на Москве, но волею своей установляю: никаких вин за Артемием Измайловым не держать! Имя его чисто передо мной и перед всей Русью Чёрной. Пусть уходит с честью! Царю Фёдору же я отпишу о славных деяниях боярина Измайлова и заслугах пред Его и моим престолами!

Так и сказал «Его и моим престолами». Никто, правда, не учуял крамолы. Почти никто: братья Нарышкины только вздрогнули, Долгоруков глаза выпучил, а старик Гордон приподнял бровь.

Пётр повернулся к обомлевшему людолову.

— Эх, Устинка! Ежели и царь Злого Деда простит — быть тебе на Москве богачом!

Про наследника драконовского атамана он на похоронах говорить не стал. Не хотелось. А вот, по возвращении в терем, вызвал Николку Алтанова и составил грамоту о «боярском сыне Устине Измайлове-Перепёле». Всё ж таки не законный сын, а байстрюк. Но признанный наследник. Здесь, на Амуре — просто бумажка с буквицами. Но вот на Москве она и впрямь может людолова на высокие пути возвести.

«Ежели брат покойного наследника рода Измайловых простит» — усмехнулся царевич.

На поминках собралась тьма народу — кажен считал долгом своим проводить старого атамана. Его драконовский отряд — так вообще всем составом! Других тоже набралось изрядно. И как-то само собой вышло, что Пётр сел рядом с Демидом. Пили довольно чинно, но взрослый крепкий Большак захмелел быстро. Уперся в стол обоими локтями, грузно обвис на них, смолк надолго.

— Не понимал я, на кой ты потребен Черной Руси, — вдруг заговорил он, не поворачивая лица. — Да и ныне не понимаю.

Тихо просмеялся и потряс головой.

— Просто два человека говорили мне: нужен! Ивашка да Олёша. Они говорили мне о резонах, но я их не понимал. Просто поверил. Но больно хотелось мне, чтобы ошиблись они! Понимаешь? Тогда в Болончане на время стало ясно, что так и есть: я прав, а они ошиблись. Ну… Так мне мнилось. Вы были чужими, чужее монголов или чосонцев. И… И, когда всё меняться учало, я не видел и видеть не желал. Долго. Да что там — до сих пор не вижу. Просто не верю я уже в свою правду.

Большак разогнул широкую спину и вперил свой бурно-кипящий взгляд в царевича.

— Ну, скажи уже хоть ты мне! Зачем ты Руси Черной? Я постараюсь поверить!

«Кабы я сам знал» — прикусил губу Пётр. Хмель и его голову уже кружил, хотелось рвануть рукой, разорвать паутину непонятия! Вот Ивашка знал. Он и не молчал — много всякого говорил (причём, кажись, и не ему одному). И ведь ясно вроде говорил — а не ухватишь.

— Ты найди мне место, Большак! — криво улыбнулся он. — Тем паче, нынешнее место, я, навроде, потерял.

Демид подозрительно сощурился, вглядываясь в лик севастократора: над чем это тот смеётся? Потом задумался. И вдруг — хвать царевича за руку!

— Поехали со мной! Завтрева же!

— Куда это?

— Далеко, севастократор. Но до осени обернёмся.

«Завтрева» не вышло. Утром хмель из всех голов вышел, но Большак от своей задумки не отказался. Наоборот, звал по-иному, без горящих глаз, но настойчиво.

И столь же уклончиво.

Но три дня еще они оставались на пепелище. Демиду требовалось подготовить своё воинство к возвращению, а у Петра дел нашлось ещё больше. Нужно было готовиться к переселению. Причём, пока неведомо куда. В думе порешили, что стронутся к сентябрю. Тогда уже и с цинским договором всё станет ясно, и золотишко удастся подкопить… Может, с вытоптанных Ордой полей хоть пару пудов хлеба выйдет взять.