«А может, и надо» — задумывался порой Демид. Но понимал, что мысли всегда хороши… покуда в плоть не облекаются.

— Фаддей, Номхан! Подготовили ли вы свои отряды на Таваньку? До холодов они должны уже выступить.

Номхан лишь молча кивнул, а Фаддей сразу принялся торговаться, поскольку явно не хотел отпускать людей. Таванский острог — это был главный (и единственный) замОк на новых южных рубежах Руси Черной. Вообще, в боях темноводцы дошли до Муданьцзяни, но на переговорах согласились провести границу севернее — по речке Таванхэ (которую прозвали попросту — Таванька), что впадает в Сунгари слева. Собственно, ее русло и стало границей к западу: Таванька течет по Малому Хингану, где-то в ее недрах исток теряется… там же теряется и граница между империей Цин и Русью Черной. Восточнее разграничение провели еще хуже — по хребтам гор Ваньданшань. И так, до самой Уссури, причем, оба ее берега считаются чернорусскими. Но вот до каких пределов…

В общем, землицу примучили, но толком даже не оберегали. Единственный острог поставили в устье Таваньки. Там поселилась небольшая ватага отчаянных парней из гиляков, воцзи, русских, которые пытались осесть на этой богатой, но тревожной земле. И, чтобы их поддержать, Темноводье каждые полгода отсылало туда боевую молодежь — сотни три или около того. Не драгунов! Шесть сотен конных стрелков — это было ядро чернорусского воинства, и его берегли. А молодёжь, под присмотром опытных сотников и пятидесятников, несла дозор, берегла рубежи, училась воинской науке. Их содержала казна, они даже небольшую плату за службу получали. Отслужив полгода, некоторые бойцы даже просились на новый срок — таких присматривали и потом верстали на постоянную ратную службу.

Конечно, острог в четыре-пять сотен воинов, коли случится напасть, не сможет остановить полчища маньчжуров. В лучшем случае: продержатся в остроге неделю-другую (все-таки Таванька — первая каменно-кирпичная крепость). Но острог потребен для ясного обозначения — это чернорусская земля.

Жаль, что из-за порубежной тревожности, селиться тут никто не хочет.

…Затянулся совет в этом году. Мужички уже взопрели, уже тянутся разбрестись по своим бивакам на островке, чтобы сбитня свежего хлебнуть или еще чего, в речной воде для охлаждения спрятанного. Но Большак всех расстраивает. После всего уже сказанного и оговоренного снова поднял руку и молчаливо ждет тишины и внимания.

— Ой, ну, какого тебе еще! — фыркнул толстыми губами Дуланчонок, явно подражая Фаддею.

— Последний разговор, — негромко, но упёрто сказал Демид.

Дождался, покуда все снова усядутся и продолжил.

— Золото. Воровские старатели уже на шею нам сели. Надо что-то с этим делать.

— А мы делаем! — взвился Якунька. — Ты ить и сам видал, яко мы ловко воров имаем!

Сзади энергично заболтал головой Перепёла — ему сильно хотелось, чтоб все узнали, как он цельный гурт разбойный приволок в острог.

— Согласен! — не стал спорить Демид. — После разгона тайной кодлы Стригуна на Зее стало полегче. Но на западе беда совсем. На Желте-реке воры уже, считай, хозяева.

— Так то за Амуром! — выкрикнул кто-то. — Рази то не земли богдыхановы?

— Земли богдыхановы, а беды наши, — оборвал выкрик Большак. — Всё ворье в Албазин лезет, людишек растляет! Да и не одна Желтуга. На Невере тож ворья полно, и на Олдое. А то уж наш берег. Надо разобраться! Пресечь беспутных! Ладно бы они нас просто обкрадывали, но они порядок жизни рушат!

Кто-то покивал, кто-то покачал головами совсем иначе. Мысли последних вырвались из уст Номхана:

— Ты идешь противу людей, Большак, думая, что идешь против зла, — задумчиво произнес старый друг Дурнова. — А зло не в людях. Оно в том золоте, что в земле сокрыто. Людишек не станет, а зло останется. И всё одно — придут новые. Рабы золота.

— Ты ведаешь, како золото из земли вынуть? — хмуро спросил След. — Вот и я не ведаю. А с бедой что-то делать надо. А то Верха наши — будто, земля проклятая. Я решил! Собираем крепкий отряд и пройдёмся по Желте и прочим промысловым речкам, приводя всех к порядку. Темноводный и твоих людей, Номхан, ныне не трогаем, а из прочих мест ждем людей охочих. Понимаю, что не всем за радость в зиму на дальний край волочиться — так что отъятым воровским златом поделюсь. Но в меру!

Почти тут же в поход заявился Устин Перепёла «со своей дружиной». Дружины той, конечно, кот наплакал, но уже что-то. И поныне лёгкий на ногу Индига улыбнулся и пообещал собрать молодых. Злой Дед Ивашка покряхтел-покряхтел недовольно:

— Ладнова! Подъеду к вам. С мореходцами. Еще с недельку пущай оне отдохнут — и прибудем.

Сам Демид планировал собрать с полсотни болончанских звероловов, коим еще рано было за зимней пушниной идти. В целом, выходил тот самый крепкий отрядец людей, опытных в лесу и на воде. Такому ни одна воровская ватажка не в силах противостоять.

…К Албазину подошли почти через месяц. Демид решил сначала зайти в острог, вызнать всё. Может быть, подмогу получить. Дауры и русские в остроге жили врозь, не особо дружно, но как-то уживались. Князь Есиней и пятидесятник Мартын умудрялись не драться из-за власти и казались надёжными людьми. Но золотая лихоманка пустила в тех краях глубокие корни. Сидели на торгу скупщики, жили там и те, кто подкармливал старателей. Болтали, что де потайные промысловики вообще спелись и собрались воедино.

В последнее верилось с трудом. Все-таки больно разноязыкий народ осел на золотых берегах. Больше всего, конечно, русских, но хватало там и богдойцев, и солонов с орочонами; дауры, никакнцы, чосонцы тоже попадались. Что их могло бы сплотить? При том, что каждый рад был у «товарища» его злато поять.

Но проверить стоило.

Одиннадцать дощаников (причем, пяток из них были из Пасти, а значит, высокобортные, ладно и крепко срубленные) неспешно подходили к мосткам Албазина, а из острога уже выехала кавалькада. Впереди, на серебристой кобыле дивной красоты, ехал сам Есиней. Он издали радостно махал руками. Приметив фигуры Демида и Ивашки с Индигой, которые начали руководить высадкой, рысью метнулся к ним.

— Здравствуй, Большак! — крикнул он издали; на лице князя смешались радость и удивление. — А как вы прознали-то?

Демид на пару вдохов замер.

— Про что познали? — спросил он, когда едва не светящаяся кобылица приблизилась.

— Ну, как же? — Есиней уже совсем изумился. — Про то, что к Албазину вражье войско идёт.

Мальчишка неплохо держался. Даже жилка на лице не дёрнулась, хотя, ясно, что весть о новом враге застала его (да и всех застала!) врасплох. Ехали учинять правёж средь воров, ехали малой силой, а наткнулись… А на что наткнулись-то? Надо бы поспрашать. Только Дурнов сын умудрился его опередить и насел на Есинейку с расспросами.

— Да ну, может, и не войско… — удерживая узду нервной кобылицы дивной красоты, ответил даур. — Может, какая орда. Только сегодня до городка добрался орочон. Конный, из хонкоров. И рассказал, что по Шилкару идет огромная толпа. По его словам, тьма народу. Много мужчин, много оружия. Но коней нет. И олешков — тоже нет. Мартын про то уже скаску записал, мы с утра думали к вам струг отправить…

Есинейка задумчиво оглядел чалящиеся к берегу дощаники.

— А вы знали, выходит?

Дёмка-След метнул на Ивашку стремительный взгляд и покачал головой.

— Нет, князь. Ничего мы не знали.

По-даурски ответил, то ли от вежества, то ли, чтобы он не понял?

Да только он понял. Хотя, есть грех — инородской речью так толком и не овладел. Ни даурской, ни гиляцкой (хотя, на его кораблях ныне чуть ли не каждый третий гиляк), ни тем паче дюже чудной курульской. Вот таков он человек, Ивашка Иванов сын.

Ивашка. Драконовский атаман за полвека напрочь забыл, что это имя ему чужое. Токма на него и отзывался. А вот последние годы вдруг в мыслях своих принялся называть себя не иначе, как Артемием. Да еще и Василичем.