Дурной замотал головой. Он думал, что если не на уроках у Мазейки, то хоть за долгую зиму с Аратаном уже неплохо изучил даурский, но этот шаман сыпал слова, которые он никогда не слышал.

— Твой Борчохор просто слышал, что говорил Делгоро. Все ведь знают, что нас позвали в гости.

Страшный шаман рассмеялся и заговорил в стену.

— Ты слышишь, ача? Глупый лоча считает, что ты узнаешь истину, подслушивая за людьми!

Санька перевел взгляд налево. На большом куске красной ткани висела фигурка: маленький человечек без каких-либо отличительных особенностей. Кругленькая головка, палочки ручек и ноже. Он был вырезан из войлока и пришпилен прямо к стене.

— Пробудивший меня, рассказал в солоне, что ты демон небольшого ума. Рад снова убедиться в его мудрости.

— Это мне говорит безграмотный шаман, который думает, что люди болеют от того, что в них вселяются духи.

— Именно так и происходит, демон. Человек что-то делает неправильно — и хитрый дух проникает в него, найдя брешь в защите…

— Чушь! Болезни распространяют мельчайшие микробы. И лечить их надо не дурацким стуканьем в бубен, а антибиотиками!

— Это просто слова. Я верю в одного злобного духа, что сидит в тебе. Ты — в тысячу мелких микробов. Нет никакой разницы.

— Есть! Микробы — это не вера! Это знание! — Дурной разозлился так сильно, что сам себе удивлялся. — Вы, шаманы, надеетесь, что ваши дрыганья совпадут с исцелением. А антибиотики — это наука…

Санька уже понял, что говорит слишком много слов, которые для любого здесь являются просто набором звуков.

— Просто в твоем языке слишком мало слов, чтобы я мог тебе доказать…

— Потому что это просто слова, демон. Я два дня жег отур, пел охранные заклинания над твоим телом. Я достал духа камышовой стрелой, спрятал его в беме и изгнал окончательно из твоего тела. И вот ты открыл глаза и поливаешь грязью своего спасителя. Значит, мои тайные знания истинны… Или в тайне от меня ты отхлебнул из бутылки своих антеотиков?

Побагровевший Известь уронил голову. Что тут скажешь? Шах и мат, атеисты.

Но шаман и не думал останавливаться на достигнутом успехе.

— Борчохор говорил мне ночью, что ты демон, не ведающий слов благодарности.

— Что?! Благодарить тебя, за то, что ты попрыгал с бубном над телом умирающего? Надеясь, что у него… у меня, то есть, хватит сил оклематься?

Шаман сидел с оскорбленным видом, человека, который подал нищему сто рублей, а тот ему еще и на руку плюнул… Хотя, деньги взял.

«Да чего я так взбеленился?» — спросил Дурной сам у себя.

— Пробудивший меня говорит, что люди, проклинающие себя, чаще всего вслух оскорбляют других.

Повисла тишина.

— Прости, шаман.

— Здесь меня зовут Науръылга, демон, — ответил тот. И прибавил. — Что изменилось в твоей жизни? Черный дух не пролез бы в тебя так легко.

— Я шел за самым важным… И лишился его.

— Этого важного больше не существует?

— Существует, конечно!

— Оно перестало быть для тебя важным?

— Нет. Никогда…

— Тогда ты ничего не лишился, глупый демон.

Науръылга снял тяжеленую шапку с железными рогами и птичкой на таком же железном пруте.

— Я изгнал из тебя черного духа. Дальше давай уже сам.

«Блин, чего же это я? — задумался Дурной. — Расклеился, как тряпка. Мне драться надо, а я…»

— Вот тебе чашка, пей! — приказал шаман. — А у меня свои дела есть.

И ушел.

Густой пар от чашки намекал, что в ней что-то горячее и наверняка полезное. С трудом повернувшись, он поднял пиалу и глотнул. Желудок моментально сжался, отказываясь принимать в себя эту гадость. Молочное, жирное, с какими-то осклизкими комочками… и целым букетом резких травяных ароматов. И соленое! Больше всего походило на монгольский чай, про который Дурной только слышал, но ни разу не пробовал.

«Пей!» — приказал он себе и сделал первый глоток.

Где-то через полчаса в темном помещении появился новый гость. Круглолицый Делгоро впервые выглядел невесело.

— Хорошо, что ты поправляешься, Сашика, — прямо начал он. — Жизни не стало. Я ведь не желал зла. Просто повеселился… Чакилган меня потом чуть не убила. Ей-ей, она могла! И на Науръылгу с ножом шла. Требовала, чтобы тот тебя исцелил.

Санька слушал эти слова и готов был расцеловать за них брата любимой девушки. Что он себе накрутил, дурак! Она ждала и ждет его! Значит, ничего еще не потеряно!

— Делгоро, друг! — Санька заставил себя приподняться на локте. — Мне очень нужно повидаться с твоим отцом! Срочно!

— Почто такая срочность-то? — изумился даур, слегка отклоняясь на спину.

— Я не стану скрывать, Делгоро! Буду просить у него в жены Чакилган. Я люблю ее.

Круглое лицо княжьего сына снова стало расплываться в горизонталь хитрой улыбки.

— Ты — взрослый жеребец, Сашика, чтобы позволять надевать на себя узду, — хохотнул он. — Кто я такой, чтобы тебя отговаривать… Но сейчас к тебе князю нельзя идти. Особенно, с такой просьбой.

— Но почему? — испугался Дурной.

— Сам не понимаешь? — Делгоро устал скрывать, что ему тяжело дышать смрадом, который распространял больной. — Ты в таком виде, друг, что отцу невесты очень трудно будет сказать «да».

— И то верно, — обессиленный Санька устало откинулся на лежанку. — Женишок из меня еще тот… Я бы не напрашивался, Делгоро. Я бы уж точно дождался более благоприятных времен. Но вдруг ее отдадут за другого?! Прямо сейчас!

— Не отдадут, — обнадежил парня даур и ушел.

Санька лежал в мучительном одиночестве. Пил омерзительную бурду из чашки, так как больше он ничего не мог сделать для того, чтобы стать достойным женихом.

Вечером пришли казаки.

— Я ж говорю, живой! — гоготнул Тютя. — А энти говорят, что уже уморил тебя черт рогатый.

— Шаман велит забрать тебя из своего юрта, — виновато пояснил Гераська. — Говорит, всё, здоров.

— Нам князь пустую землянку на отшибе выдал, — пояснил Козьма. — Мы протопили ее, так что тамо не так уж и холодно.

Сгорая от стыда, Санька попросил товарищей помочь ему отмыться от нечистот, в которых валялся уже второй день. К его удивлению, никто и нотки брезгливости не проявил. У людей здесь носы явно погрубее сделаны. А помогать своему в трудную минуту — это норма.

Дотемна больного отмыли и буквально перенесли в новое местообитания, замотав в одеяла и шкуры. И уже утром Дурной стал опять просить встречи с князем.

Дом у Галинги был большой. А самое главное — стационарный. Сложенный из бревен, с клетями и подклетями. Почти как русская изба. И он был единственным не утопленным в землю зданием. Дурному уже пояснили, почему род Чохар, вроде и кочевой, а живет в постоянных жилищах. Кунгур Нотог — голый холм посреди чистой от леса долины — это сердце владений князя. Здесь всё лето запрещено пастись кому бы то ни было. И только со снегом Галинга приводил сюда своих избранных людей — около шести десятков семей со стадами. И они пасли скот в этой долине до весны. Кони, верблюды и прочие добывали еду из-под снега, в ожидании новых летних пастбищ. А люди — зверовали в округе.

Причем, постоянные постройки имелись тут у немногих. Обычные сборные жилища из шкур и войлока были более чем у половины местных жителей.

Казаки пришли на прием к Галинге при «полной зброе». Не столько ради грозности, сколько для того, чтобы прикрыть простоту застиранных и залатанных рубах и кафтанов. В полумраке просторного помещения набилось почти три десятка людей. Все мужчины.

Это был далеко не «тронный зал». Большой очаг в центре выложен обычными, черными от копоти булыжниками. Сам Галинга не восседал, хотя бы, на каком-нибудь резном стуле. Нет, он сидел на обычной кошме с нехитрым узором, смотав узлом ноги, но все вокруг чувствовали некое величие, исходящее от правителя. Князь был стар. Как это часто бывает у азиатов, ему можно дать и 50 лет, и 70. Волосы его, усыпанные несмываемым пеплом, заплетены в две косы над ушами и укрыты войлочной шапкой с золотым шитьем.