— Скоро узнаем, — невесело ответил Васька.

— Скажи-ка, Кузнец… А что еще забирает Зиновьев? — неуверенно спросил Петриловский.

— Ой, годно спросил, Артюха! — приказной аж разулыбался дурной улыбкой. — В самую сердцевину заглянул. Всё забирает. Все меха забирает: и ясак, что мы приготовили, и то, что у Ярко в закромах полеживало!

— Сука… — непонятно в чью сторону выдохнул Петриловский.

— Не ной, Артюха! — хлопнул его по плечу Тит. — У вас с дядькой по всему Амуру, небось, схроны поныканы! Чай, не обеднеешь!

— А я еще не всё сказал, — остановил мрачное веселье в избе Кузнец. — Все книги счетные да ясачные наш барин тоже забирает.

— Да как же? — ахнул писщик Ивашка. — И как мы теперь по людям за рухлядью пойдем? Городков и улусов — без счету. Кто помнит, сколько они должны?…

— Помнишь, Артюшка? — поинтересовался Васька Панфилов.

— Что-то помню, что-то нет, — мрачно ответил былой хозяин казны. — На то и книги, чтобы в голове цифирь не держать.

— А ежели мы в новый год меньше прежнего соберем, — ужаснулся Ивашка Посохов. — Что тогда воевода скажет…

— Просто ободрать местных хорошенько! — заявил Тит. — Небось, хватит.

— То ты их раньше не обдирал, — съязвил Кузнец. — Только скока хвостов из того в твоей суме оставалось? А? Ныне также себе откинешь — а ясаку не хватит! Обдирай не обдирай, а жадность меры не знает. Особливо, без ясачной книги…

— Что еще у тебя в рукаве? — оборвал отповедь приказной Васька.

— И еще имею. Всех аманатов, всех толмачей из местных — тоже на Москву забирают.

Тишина повисла в землянке.

— Он что, нарочно? — тихо пробормотал есаул. — Закопать нас в этой земле амурской хочет? Или не ведает, как мы с даурами да дючерами рубимся? Что будет, когда те поймут, что их аманатов за край света увезли?

— …Потечёть по Амуру-батюшке ворожья да наша кровушка, — напевно протянул Тит-здоровяк.

— Ой, не каркай ты! — рявкнул Васька.

Все невесело переглядывались. Каждый ясно понимал, что, как только Зиновьев отчалит, как только призрак властной Москвы скроется за поворотом, беда накроет всех темным покрывалом. Войско на пороге кровавой резни, а вокруг злобные враги, которых держит лишь страх. Страх, который смог посеять Ярко Хабаров. Человек-скала.

Нету боле этого человека.

— Экая поза неудобная, — скривился Артемий Петриловский. — То ли даурская стрела под лопатку залетит, то ли царская дыба руки из плеч выдерет.

— Надо грамоту написать! — оживился Посохов. — В Якутск воеводе. Расписать в ней всё-всё обстоятельно: как Зиновьев всё забрал. Как лишил нас всего, чтобы радеть о воле государевой… Вот уйдут стрельцы — и сразу послать людишек на Лену с жалобами…

— Ты уже советовал! — фыркнул Тит и стал пищать, передразнивая Ивашку. — Напиши первым, Ярофей Павлович, всё обстоятельно про бунтовщиков напиши, все вины на них повесь… Ну и где толк от той писульки? Поляковцы год спустя свой извет накарябали — и Ярко в железах сидит.

— Так то не наша вина, — надулся Ивашка Посохов. — Мы же с Ярофеем… Павловичем еще Францебекову писали, а в Якутске уже Ладыженский сел. Ясно, что он Зиновьеву ту грамотку и не показал даже. А покажи — так другой разговор был бы.

— Бы да бы, — отмахнулся Васька. — Что гадать о несбыточном. Обвалился Францебеков и Ярофейку за собой потянул. Тут что с Зиновьевым, что без оного… Ну, может, на Москву бы Хабарова не повезли. Всё решено уж было…

— Ты напиши, Ивашка, — неожиданно подал голос Кузнец. — Напиши обстоятельно, а завтрева мне покажешь. Я поправлю, что не так.

Все удивились тому, что Онуфрий поддержал вдруг писщика. Да и сам тот понимал, что от грамоты толку не будет. Но ему не нравилось, как хабаровцы строят планы в приказной избе, а самого приказного ни в зуб не ценят. Будто никто он тут. Пустое место.

«Не пойдет так, братцы» — нахмурился Кузнец и решил тут же поддержать слабого, чтобы усилить разлад среди подельников. А Посохов явно слабейший. За есаулом Васькой, за Титом Осташковцем — люди. У Артюхи Петриловского иная сила — мошна и связи торговые. Они все, конечно, нужны Онуфрию. А надобно, чтобы он им был нужен.

— Значит, слушайте меня, господа-казаки. Коль уж я приказной, то и приказы идут от меня. Грамоту в Якутск пошлем. Ясачить людишек местных будем полной чашей, но никто — слышите! — никто на сей раз по своим торбам ничего таить не будет! Лучше излишку дадим, чем недоимку сыщут. А коли не согласны — завтра же к Зиновьеву пойду и подскажу, у кого обводную рухлядь стрельцы могут поискать. Ну?

Хабаровцы набыченно молчали. Первым, как ни странно, кивнул Петриловский.

— Ну, коли уж здесь встали — то и острог начнем строить. Сильно не тужась. До холодов поставим несколько тарас, да хрящем засыпем. Место дурное — зато и в Якутск, и в Москву отпишем — сполняем, мол. А с холодами на низ снова пойдем. Там для зимования места поспокойнее, народишко — посмирнее. Заодно по дороге дючеров пощиплем, пусть урожаем поделятся.

Как ни странно, а ярковы ближники приободрились. Встали, натянули шапки и потянулись к выходу. Кузнец ажно проводил их до выхода и сам выбрался на воздух перед сном. На биваке развалился Дурной и отчаянно храпел, раззявив пасть, как певчий в церкве. Черно-красные угли костра почти не давали света, так что непонятно было: цела ли у Сашко морда? Но вид у спящего здоровый.

«Может, он, наконец, не только получать, но и давать по мордасам выучился?» — хмыкнул приказной. И пошел спать.

А утро встретило его надсадным воплем, обещающим, что новый день не станет легче прошлого:

— Кузнец, беда! Девка Яркова сбегла!

Онуфрий тут же выбрался наружу, в чем спал. Резкий свет утреннего солнца полоснул по глазам, приказной сощурился, пытаясь разобраться, что происходит. На биваке толпилось с полдесятка воев, только Дурной семенил с котлом к реке — за водой, видимо.

— Кто орал? — слова из пересохшей глотки вылезали с трудом.

— Я, приказной, — шагнул вперед старый казак. — С дощаника, где аманатов держали, одна девка утекла. Ночью.

— Какая? — тихо спросил Кузнец, уже понимая, про кого они речь ведут.

— Ну, ясно какая. Яркова. Чалганка.

— Черти полосатые, — выдохнул Онуфрий. — Продрыхли всю ночь!

— Господом богом клянусь! — вскинулся старик. — Сторожа всю ночь бдела, как положено!

Кузнец только отмахнулся. Конечно, спали. На берегу ведь шесть сотен русских воинов — огромный табор! Кого сторожиться?

«Вот же непруха, — бегали мыслишки в голове приказного. — Именно нынче! Слава Богу, не подал я еще Зиновьеву списки аманатов. Тадыть совсем беда была бы…»

— Веди к дощанику! — велел он казаку.

Нет, не случайно. Вовсе не случайно пропала полоненная даурская девка именно в эту ночь. Все знали, что Хабаров ее для себя держал. И порою, ночами к себе забирал. Все те крики слышали. И умыкнуть Чалганку раньше было невозможно — Ярко изо всех душу б вытряс… И завтра невозможно — всех аманатов Зиновьев заберет.

«Будто ведал кто», — всё более ясно понимал Кузнец.

А кто ведал? Ночные гости из дружков Ярофейкиных — так оно им надо? Ну, и ближники Зиновьева еще, но тем-то вообще на незнакомую полонянку плевать.

У дощаника, где держали аманатов, всё было пристойно. Остальные сидели крепко связанные, вещей поворовано не было.

— Как в воду утекла, — стенал старый сторож. — Глянь, атаман, на берегу никаких следов нету… Ну, окромя наших, сапожных.

— А ты, дурила, думаешь, что девка даурская не может в сапоги обуться?! — не удержался Кузнец.

— Да где ж вона сапоги найдет… — начал было казак, да не договорил, додумавшись до того, что стразу заподозрил Онуфрий.

«Украли Чалганку… В самую нужную ночь. И сапоги дали! Но кто ж знал?»

Взгляд Кузнеца метался по берегу в поисках догадки. Люди суетились и бродили взволнованными мурашами, шумно переговаривались. И словно одно пятно покоя: сидит себе Сашко Дурной на урезе и песочком котел от копоти чистит. И ничто купченка не волнует…