— Попали! Попали!

— Перезаряжай! — рявкнул раскрасневшийся царевич.

Поймал мальчонку-юнота и послал его к шикперу.

— Пущай бортом к врагу идет! Скажи: это приказ севастократора.

Через какое-то время флейт вывернулся нужным образом, и пушки дали второй залп. Уцуноко уже не шли на приступ. Тяжеловесная атакэбунка болталась на волнах и пыталась развернуться к берегу.

— Ага! Съели! — радовался Пётр вместе с пушкарями. Пытался навести пушки на цель, выходило туго. Очень не хватало под боком шкипера, чтобы давать ему указания. Но всё же в третий раз пальнули — и удача вновь не изменила! Атакэбунка плавно пошла к берегу, но зад её всё сильней и сильней проседал в воде. Уцуноко боролись за жизнь, как могли. Может, и повезёт им до суши добраться… Хотя, чудовище тонуло нотвратимо.

— А⁈ Съели⁈ — Пётр хлопал пушкарей по плечам, обнимал их. — Не научимся! Уже научились их бить!

Вот во время этого веселья флейт тряхануло так, что все попадали на доски. Треск раздался оглушающий; каждый почувствовал, словно, его собственную плоть на части разламывает.

— Господи, что это?..

…Пётр стянул сапоги и лениво мочил разопревшие и провонявшие ноги в прибрежной волне. Флейт «Ивашка» в двух сотнях шагов криво-косо торчал из воды, задрав нос. Часть парусов уже сняли, но последний мокрой тряпкой болтался с углом торчащей мачты.

— Сильно получили? — мрачно спросил царевич у подходящего Большака.

— Да уж неслабо… Акаситаку так орёт, что уши закладывает. Говорил же он, что островок больно близко!

Пётр вздохнул. Говорил. Но с оружейной палубы того островка во время схватки вовсе видно не было. Кто ж знал, что вокруг его всюду подводные скалы натыканы? Флейт напоролся на одну из них и получил такую пробоину, что учал тонуть ещё быстрее атакэбунки. Шкипер Быстрый только и успел, что дотащить судно до дальней стороны острова, чтобы других берегов их не было видно — и выбросил «Ивашку» на ближайшую мель. Спустили на воду лодку и отправили куда подальше всех, кто не нужен в срочных работах.

Куда подальше — это на золотистый песочек на закатном бережку островка. Чтобы не мешался, значит.

— Что он делать собирается?

— Покуда грузы наверх таскают. Много залило. Самое тяжкое — муку и порох. А как отлив придёт, и дыра высунется — начнут починку. Досок и прочего у нас в избытке. Лишь бы времени хватило.

— А что со временем не так?

— Времечка у нас, почитай, что нету, — невесело улыбнулся Демид. — Едва только уцуноку нас приметят — то и всё. Хана. Ещё и порох промок.

Пётр кивнул. Зло пнул какую-то раковину и зашипел, уколов шипом палец. С большого острова их покуда не видно, но Большак прав: любой случайный рыбак (али ещё кто) их приметит — и всё.

«А как обидно-то! Такие мысли, такие чаяния в голове бродят!».

Последние полгода, как-то незаметно, Пётр перестал считать себя ссыльным. Невольной помехой брату в его правлении, от коего просто избавились. Новый мир открылся, начал манить…

«Нет! Только не теперь!».

— Смотри, государь!

Пётр обернулся. В глуби островка, на уступочке горы стоял мужичок. Лысый какой-то, кожа вся серо-жёлтая. Очень жёлтая. И сам-то весь в жёлтое полотно замотан. Кажись, тут так попы местные наряжаются. Лысый мужичок смотрел спокойно на море, где раскорячился бессильный флейт… А потом развернулся и пошёл прочь.

Пётр быстро огляделся: его люди ушли далеко к лодке. Пока дозовёшься — поп спрячется. Да и шуметь не след. А упускать соглядатая нельзя!

— Бежим! — приказал он Демиду, и они, пригнувшись, ринулись в горку.

Жёлтый поп двигался неспешно, но достичь его никак не выходило! Царевич с Большаком уже раскраснелись и потом изошли, а всё ещё были далече от азията. Тот брёл по узкой извилистой тропочке, присыпанной золотистым песком, погружённый в свои думы, но всё время до него было не дотянуться!

Вдруг, завернув за какой-то поворот, они оба увидели попа, стоявшего прямо перед чёрным зевом пещерки. Тольк теперь чужинский монах, будто, почуял из взгляды, обернулся, резко подхватил края жёлтой хламиды и кинулся в темноту.

— Держи его! — в голос заорали оба преследователя и рванули в темень.

Пещерка оказалась изрядно тесна. Уже шагов через десять севастократор и Большак принялись пихаться и толкаться, норовя пролезть вперед. А потом… Потом ровно кто в ладоши хлопнул. В огромные такие ладоши. Земля дрогнула, на головы обоих преследователей что-то посыпалось. А позади вдруг с грохотом посыпались каменья, потёк песок.

И свет померк.

От боли хотелось выть. Всё тело — обожженное, переломанное, изрезанное — вопило и стенало, взрывая разум… И вдруг начала угасать. Медленно. Очень медленно, словно, кто-то прикручивал вентиль газовой конфорки. Судорожный вдох, еще. И вот уже тупая боль стала лишь призраком былой страшной боли. Призрак уходил, улетучивался, как туман над рекой — неуловимо, но неизбежно.

Санька откинулся на спину. Кажется, он не дошел. Полз на коленях к Тоболу и где-то вырубился. А теперь тело уже окончательно отключается.

Дурной пошевелил пальцами ног. Как ни странно, те шевелились. Только мешало им что-то. Сапоги? Так он же был гол и бос! Скосив глаза вниз, Санька увидел старые, затертые и насквозь промокшие кеды.

Кеды⁈

Руки и глаза проводили взаимную сверку: выцветшие штаны от энцефалитки, грязная, заляпанная тиной футболка… И никаких порезов, ожогов! Даже лоб чистый — без малейших следов жутких шрамов, оставшихся от Нингутской сечи…

В потрясении Санька резко сел.

«Я цел! Здоров! Я… молод?».

Последнее становилось всё очевиднее. Гладкая, загорелая кожа. Все суставы гнутся легко и свободно. Незаметно. Явный признак молодости: когда просто не замечаешь работу множества органов, сложных «технических» узлов своего организма. И, конечно, одежда…

Это одежда из его родного мира!

«А какой у тебя родной-то?» — спросил вкрадчивый голос.

С одной стороны, ответ простой: тот, где родился. СССР, Хабаровск, городской роддом. А с другой — сложный. Ведь вся жизнь… Дело жизни… Всё там.

Темноводские дела — они сидят в голове, они ясны и чётки, а родной мир помнится так смутно. Машины с самолетами. Школа с институтом. Мама…

Он не почувствовал этой перемены. Как и с болью — трансформация шла предельно плавно, неспешно и незаметно. Мир Темноводья, мир XVII века тлел, угасал, истаивал, тогда как позабытая прошлая жизнь наливалась плотью воспоминаний, расцветала красками.

Санька огляделся: вокруг жиденький лиственный лес с преобладанием чахлых дубков, согнутых жизнью на одну сторону; а впереди, прямо перед ногами, черная гладь крохотного идеально круглого озерца.

— Вспомнил!

Археологичка, нежданный визит Шахи (о черт! долги же еще!), долгая прогулка по лесу, нехорошие грибочки и в итоге — черное озерцо с золотым маревом на дне.

А потом завертелось…

— Как же я сюда попал?

В голове из прошлого (тусклого и обесцветившегося) только одна звонкая струна: лютая боль во всем теле и одержимое бормотание: «ядойдуядойдуядойдуядойду…». В бреду предсмертном он уже не очень понимал, куда и зачем. Главное — дойти.

— Получается… дошёл. Или?

«Смилуйся, государыня Рыбка!» — это тоже вспомнилось с трудом. Проклятая Рыбка, чудо необъяснимое. Сначала заманившая его в прошлое, а затем… Она ли спасла его под Нингутой, с раскроенной на куски головой? Она ли помогла ему дойти сейчас? Дойти, презрев и пространство и время.

— Или я все-таки помер и сижу сейчас в своем собственном раю… или аду.

Ох, Евтихий бы ему за эти слова всёк! Вот прям посохом своим да в лоб.

— А и нету теперь никакого Евтихия…

Как-то нерадостно вышло. Да и вообще, на душе так пусто. Словно, вырвали солидный кусок. Память еще держится за образы, за имена, за события — а ничего этого не было! Неужели не было… Он же всё это помнит. Он пережил это.

«Кто пережил? Избитый, израненный мужик за сорок? Посмотри на себя — ты снова пацан семнадцатилетний, первокурсник. Где и когда ты мог это пережить?».