Шкипер просто стоял, разинув рот. Глупость никанцев лишила его дара речи.

— Им же хуже! — весело выкрикнул Пётр и негромко добавил. — А нам лучше…

— Нешто вовсе в море твой народ не ходит? — островитянин куру никак не мог принять новых знаний.

— Если завидишь в море никанский корабль, — улыбнулся Олексий. — То на маленькой лодке — это рыбак, а на крупном корабле — пират. Дальше на юге пираты сбиваются в морские отряды и даже армии. На большом острове Тайване есть целое царство пиратов. Оно дружит с южным никанским царством Чжоу и… и там их не принято называть пиратами. Ах да! Там ещё есть корабли южных варваров.

— А это кто такие? — нахмурился Пётр.

— О, тебе они известны, государь, — снова улыбнулся Олексий. — Это европейцы. Голландцы, португальцы, испанцы.

На шканцах повисла тишина.

«Э, нет, — расстроенно решил Пётр. — В южную Никань нам плавать пока рано».

И теперь уже поскорее приступить к постройке нового флейта. Сразу, как они вернутся домой.

«Домой?».

— Ладнова! — вернул себя к делам Пётр. — Что деять будем? Надо в реку плыть! До города.

И тут ему устроили! Шкипер Акаситаку обозвал его неучем, коему сколь в голову знаний не клади — всё в дыру высыпается. Он просил его вспомнить, какова осадка у «Ивашки», и хоть чутка призадуматься, что станется с флейтом на реке, коли тот на мели окажется.

— А он окажется! Всенепременно! Речка-то плюгавенька! Это пусть никанские плоскодонки по рекам да по великим каналам шастают, а флейт для морских походов создан! Государь, ну ты, ровно дитёк! Просто представь «Ивашку» на реке: ему в ей не повернуться, ни разогнаться! Галсами он ходить не сможет. А вёсел у нас так-то нема!

Пристыжённый Пётр даже спорить не стал. Но желание выпороть Акаситаку в Хаде в душе его окрепло до каменного состояния.

— Делать-то что будем? Можа, к крепости подойти?

— Там пушки на стенах, — покачал головой Демид. — Я б не стал.

А в крепости и впрямь можно было приметить брожение — Дагу готовилась достойно встретить неведомо чей великанский корабль. По итогу черноруссы решили послать к ней лодку с посланниками, надеясь, что Господь оборонит и не даст потопить вестников.

Обошлось. Олексий объяснил тамошнему начальству, кто и по какому делу прибыл. Вскоре по реке спустилась большая ладья с парусом и двумя дюжинами вёсел, которая приняла «великого посла» с двумя десятками сопровождающих (включая одного молодого саженного десятника Преображенской сотни)и неспешно доставила в город.

Что ж… Надобно признать, что Тяньцзиньвэй Петра потряс. Даже ранее, просто глядя на многолюдную Никанскую землю, у царевича от удивления брови ползли к волосам. Людишки тут освоили каждый вершок земли! Ничего не пустовало: если не дом стоит, то сарайчик, если не сарайчик, то поле. Каждый уголок земли подо что-то, но приспособили. Всюду зеленели лоскуты проса, гаоляна, кое-где даже проблёскивали заливные рисовые поля. Ежели где какой взгорочек-пригорочек — так и там никанцы всё выровняли, обустроили террасы и тоже их засеяли!

По чести, Пётр толком не понял, когда они оказались в городе. Просто со временем полей становилось всё меньше, а жилищ — всё больше. И вот уже вокруг, по обоим берегам речки Хайхэ уже одни сплошные домики, улочки. И бессчётные тысячи куда-то снующих людишек.

Ядрищем этого людского муравейника был местный кремль. Стены оного в одну сторону тянулись на версту, а в другую — почти на две. По углам — великие башни. Как раз возле того кремля черноруссов уже встречали.

— Здесь находится одна из богатейших провинций империи — Чжили, — пояснял Олексий, шествуя оплечь с севастократором. — Главный её город считается Баодин, но Тяньцзиньвэй настолько богат и значим, что наместник-сюньфу предпочитает жить здесь. Судя по всему, это его люди нас и встречают. Вообще, это честь. В годы, когда я еще жил в Великой Цин, именно суньфу провинции Чжили считался первым и самым важным среди всех прочих.

«Первый и важный» наместник оказался крепким суровым маньчжуром с обвислыми щеками и хитрым прищуром. Он гордо восседал на постаменте в зале приёмов, цедил слова еле-еле, но те слова были полны мёда и елея. Посла Мартемьяна приняли тепло, впереди намечалась новая череда пиров и прочих удовольствий, так что «десятник» с чистой совестью принялся знакомиться с жизнью неведомой земли.

Если в Чосоне их проводником стал почти мальчишка писарь, то в цинском Тяньцзиньвэе наоборот — дремучий старик. Довольно высокий для своего никанского роду-племени, прямой, как палка и с жидкими, но невероятно длинными волосами и бородой, он неясным способом опознал в Олексии какого-то «Искателя Пути» и долго выпытывал, к какой школе относится советчик Петра и какова его степень посвящения. Однако, настырный дед получил отпор; лекарь с улыбкой отвечал, что он лишь ничтожный ученик, даже не приоткрывший завес Тайны у паланкина Истины — и дед унялся. Причём, унялся довольный, даже с улыбкой, ровно, он что-то понял.

«Я вот ни черта не понял» — нахмурился Пётр, однако, спутник им попался весьма занятный. Старик был умён, много знал, с радостью водил черноруссов по городу и, что дивно, вовсе не уставал.

Царевича прогуляли по всем крупным рынкам города, поразившим его своим богатством. Показали знаменитую Барабанную башню. Нет, даже завели на башню, и Пётр своими глазами увидал знаменитый железный колокол эпохи Мин, который каждый день звонит ровно 108 раз.

«Тяжко жить рядом с этой диковиной» — усмехнулся Пётр.

А черноруссов сводили еще в театр, потрясший царевича месивом жутких звуков и обилием ярких красок, и в библиотеку, которая, напротив, спасла всех своей тишиной, покоем и умиротворением. Библиотека в Тяньцзиньвэе не была общедоступной, в ней почти не было людей, но шустрый старичок уговорил местных хозяев пустить почётных гостей. Пётр бродил вдоль красивых коробок, обтянутых шёлком, и не мог поверить, что бывает столько книг. Да еще и разных.

Угодливый старик даже вынул парочку из коробок, дабы похвастаться учёной мудростью своего народа. И всем-то эти книги были неправильные: мягкие, открывались не с той стороны, значки-иероглифы в них шли сверху вниз, а строчки — справа налево.

— Тяжкий труд, — похвалил он старание переписчиков. — Такие сложные знаки и так много книг. Даже у нас стараются облегчить труд — повадились книги печатать. Уж больше века как!

— О, — неискренне восхитился старичок. — У нас книги печатают почти тысячу лет!

Пётр закусил губу, а счастливый старичок повёл их в особый зал. Здесь, как великие драгоценности, на почётных местах возлежали очень большие книги.

— Вот высшая мудрость Срединного Царства! — торжественно развёл он руки. — Четверокнижие и Пятикнижие. Отпечатаны ещё при прошлой династии…

Пётр подошёл к одному увесистому тому. С вопросом в глазах ткнул в него пальцем: можно ли? Чиновник с улыбкой поклонился.

— И Цзин… — почти пропел он. — Книга Перемен… Надобно изучать её 50 лет, чтобы понять всё происходящее в этом мире!

Пётр полистал «великую мудрость». Бумага — нежная. Оттиски — великолепные. Не только паучки иероглифов, но и рисунки.

«Но их тут всего пара десятков, — огляделся он. — Все же прочие — сотни и сотни — рукописные».

Царевич в своей жизни видел гораздо меньше книг — русских и немецких — но почти все они были отпечатаны. Почему никанцы, имея печатные станки «тысячу лет», пользуются ими так редко — неясно.

Библиотека оказалась частью большого комплекса. Невысокие, светлые залы, скромные, но одновременно восхищающие своей предельной аккуратностью. Старик щебетал, не останавливаясь, рассказывал, что в одних помещениях ведётся обучение, в других — исследуются разные тексты.

— А это залы кэцзюй, — добавил он между прочим. — Здесь экзаменуются те, кто будет управлять в империи…

Пётр остановился.

— Кто? Что?

Он понял. Просто не поверил, что понял правильно.